March 13th, 2020

Уходящая натура

Рубрика: Измерения

Зоя КОБОЗЕВА *

На этой кухне падает, как снег,
Известка с потолка, и перекручен
Над мойкой кран, и капает вода,
Озвучив времени атумный бег, –
Кран отмерять минуты и года,
Под стать часам песочным, не приучен,
А стрелка на будильнике – лишь знак
Безвременья. И если Пастернак:
«Какое бы, – спросил, – тысячелетье?»,
Ну что бы я ответила ему,
Природы русской певчему ребенку?
Наверное б, сказала: это – третье
До Рождества, о коем никому
Не ведомо в Давидовом дому
Или волхву мерещится спросонку...
И. Лиснянская

Стоит начать писать – и вот ты уже пишешь сценарий для фильма. И в этом фильме у тебя вдруг выныривает словечко «айда». Но, написав в сценарии это слово как часть самарского ландшафта, ты вдруг неожиданно осознаешь, что оно ушло из города абсолютно и сохранилось только в деревне. Город освободился от карнавала. А деревня еще тянет мягко: «айдати». Деревня еще говорит «мамка». А город забыл «ляльку».
Город уже не может отличить местных от приезжих. Только «курмыши», обглоданные журналистами со всех сторон, как сахарные косточки для холодца, еще сохраняются знаком местной идентичности, а то, что побывало под пером журналиста, теряет свою дикую прелесть и вкусноту. Превращается в лозунг, а вернее, в пионерскую речевку.

[Spoiler (click to open)]
В Петербурге продаются сувенирные открыточки с питерскими своеобычными словечками. А в Самаре мы бы что написали на таких открыточках? А кого бы нарисовали в качестве самарского аутентичного типажа, шаржевым, к примеру, рисунком? Кроме Пини Гойфмана, конечно, которому уже даже памятник собрались воздвигать (что неплохо, с моей точки зрения). Деревенских бравых мужичков, освоивших наш город и превратившихся в знаковых горожан? Но они деревенские, не самарские, не городские. Много у нас и пролетариата понаехавшего. Но Самара – не город пролетариата. Куйбышев – да. Но не Самара.
В нашем городе – два города и две истории. История промышленного закрытого Куйбышева, города технической интеллигенции и промышленных рабочих. И история мещанской – купеческой Самары, нервом исторической памяти будоражащей душу. Мы вот это всё старожильское, как и принято в Самаре, щедро отдали на откуп приезжим: делайте из нашего прошлого музеи, пишите из нашего прошлого книги, как чувствуете – так и поступайте с образом города! Мы тут все на удивление мирные и щедрые. И город написали, сочинили по-новому. Кто из каких мест России сюда приезжал, так и писал историю города. Палимпсест! Пергаментная рукопись, на которой поверх старых записей нанесли множество новых, а старые – соскоблили. Вот их и не разглядеть.
***
Мне кажется, старую Самару уничтожили когда-то «хрущёвки». Стало возможным всех расселить из старого центра в эти новые дома с удобствами, и остатки памяти были уничтожены. В «хрущёвках» слагались новые коллективы соседей, новые страты социальные, смешанные, много деревенских, приехавших в город, и старая порода городских сословий испарялась, как дымок от осеннего костра. Тлела, тлела и исчезала. Умирали древние Танечки – Валечки – Манечки – Машерочки с их старинными буфетами и балеринками на стеклянных трюмо. Трюмо и балеринок выкидывали, чтобы заменить стенкой «Калинка» и полированными столами с диванами «Каштан».
«Хрущёвка» – она не предполагает старого мира. «Кто был ничем – тот станет всем». По центру уже практически не гуляют бабулечки с малиновыми помадными губами, не тащат они на поводках своих древних пуделей с колтунами, не выглядывают их нарисованные химическим карандашом удивленные брови из-под кокетливых нафталиновых шляпок.
Кого нарисуем на сувенирных открытках, товарищи? Товарища В. В. Куйбышева на площади Куйбышева или товарища В. И. Ленина на площади Революции? Но это будет история города Куйбышева, а не история Самары…
Моя бабуля называла свою маму «мамуся» и на «вы». Моя бабуля называла водку с лимонными корочками «лимонная роща/каскад/водопад». Читала «марлиты» самиздатовские: дешевые бульварные романы про любовь и графинь. Накаливала древние щипцы на огне конфорки и нещадно жгла ими мне волосы: локоны делала. Напевала: «Всё для тебя, дорогая, брюки и френч заложу». Учила девочек печь эклеры. Никогда не работала. Тем самым борясь за право советской женщины быть неработающей несоветской женщиной. Хотя эта же бабуля обожала всех вождей, всё советское и в зеленой школьной тетрадке писала сочинения про это.
Другая бабуля работала в самарской торговле. Носила норковые береты и короткие прямые кримпленовые платья с рейтузами под ними. Называла ляжки ляжками. Происходила из самарских мещан. В молодости была жутко красивой. Играла на пианино «собачий вальс» и обещала подарить мне древний сапфировый мещанский перстень в бриллиантовой крошке. Я вожделела бессовестно перстень и ради него готова была на всё. Можно на открыточке сувенирной изобразить самарское пальто с кондриками и острые каракулевые береты? И подписать: «Всё для тебя, дорогая!»
До революции в Самаре, безусловно, была своя «аристократия»: купеческая элита, достаточно религиозная, и интеллигенция, пылко заботившаяся о процветании и просвещении родного края, о вписанности его в события великой и большой истории. Эти элиты изучают и знают в нашем городе. Но как же быть с горничными, с прачками на платьемойках, с приказчиками, с чернорабочими, толпившимися на волжских пристанях в навигацию, с завсегдатаями трактиров, с извозчиками, с парикмахерами и модистками, с тулупниками и сбитенщиками, с хлебопеками и хлебопашцами, городскими, не деревенскими хлебопашцами, с бродягами, пропойцами, нищими, побирушками, с простым людом, который ни разу не поднялся на погромы, к примеру?
В менталитете всех этих простых горожан Самары, не великих, не образованных, главным было не ненавидеть и завидовать, а «всё для тебя, дорогая!».
Однажды один наш городской музей решил сделать выставку вот об этом безымянном простом горожанине старой Самары. Но некий аноним из жителей города после выставки написал жалобу: почему это на этой выставке нет великих, а одни малые, сирые и безвестные? Зачем они нужны городу?
Я отвечала от музея на это письмо и начала официальное письмо со слов: «Меня зовут Зоя. И это моя принципиальная позиция». Потому что нет ничего хуже, чем анонимное послание.
Одна моя бабуля гневно обличала слово «айда» и просторечие в обращениях по именам. Считала, жуть как вульгарно говорить «ляжки». Но мне кажется, вульгарнее соскабливать с палимпсеста аутентичное высказывание и заменять его протокольной формализованной речью, а еще хуже – вообще не иметь особенностей в речевой культуре и заменять всё общепринятым современным сленгом. Или заискивать перед публикой, намеренно упрощая свою речь в попытках говорить языком понаехавшей толпы. Так какое старосамарское словечко напишем все-таки на открытках? «Ляжки».
Идеалы женской красоты, примеры нежной страсти тоже вспоминаются у нас не те, которые были на самом деле. Каждая пришлая группа приносит с собой свою эстетику. Мне так кажется. И еще мне кажется, что самарская красавица – это не единственная на всю Самару Сандра Курлина, а сумасшедшая страсть – это не только страсть Александры Бостром.
У меня есть две знакомых красавицы, которых я считаю вот такими настоящими, самарскими. Обе корнями связаны со старой Самарой. И они не купеческой стати и не купеческой роскошной телесности. Наша красавица – понамешанная. В ней соединяются русская кровь, еврейская, татарская и много еще разных кровей.
На одну из тех, о которых я хочу сейчас рассказать, я любовалась всё свое детство. Это мамина подружка. Шикарнее фигуры я не видела никогда! Бедра – крутые. Талия – осиная. Грудь – высокая, пышная. Коса – рыже-смоляная, слабо заплетенная и перекинута на грудь. Смуглая. Походка – как у Василисы Микулишны. Глазами даже и не схватишь этот маятник бедер. Дрожь еле приметная. Платья, юбки – пышные, в пол. Зеленоглазая. Говорит: «Мамка». Гостей принимала у себя дома в изумрудном тонком длинном халате и в белом пышном гимназическом фартуке. По волжской песочной косе бегала по утрам в белоснежных шортах и босиком. А коса на ветру за ней развевалась…
Другая красавица – тоже брюнетка, тоже зеленоглазая. Глазища – искорки просто изумрудные, шальные слегка, как ветерок наш вольный. Нос – курносый. Говорит всегда: «Собралася». Любит все православные церковные праздники, ходит в храмы, муж – еврей. Дети – в Израиле. Мама она – расчудесная. Но какая же красавица звонкая при этом! Всегда на нее смотрела, открыв рот, и думала: «Такие красавицы не могут же только быть мамами и ходить в церковь?!» Фигура – звон всех любовных колоколов! Но она – только мудрая жена, чудесная мама и добрая почитательница всех православных таинств. Вот так в Самаре и бывает, и бывало: смешанное всё и красивое не сословно, а по-настоящему. Какую красавицу мы нарисуем на открыточке сувенирной? Не кустодиевскую купчиху, нет. Не малявинскую бабу, нет! Не интеллигентку Ярошенко! А какую?..
Еще в Самаре уходит порода породистых мужчин. Малахольный хипстер или тусовочный метросексуал заменить эту породу не могут. Все мужики вот такие, самарские, старожильские, с нервом и носом как у беркутов. Нос может быть казачий, а может быть еврейский. Нос должен быть изогнутый, а не вогнутый. Я недавно была в гостях у такого мужчины. Возраст, к сожалению, для нас, для женщин, не имеет значения в случае с такими мужчинами. Мы истлеваем. Они – нет. Он меня прокурил до такой степени в своем сталинском ампире, что я потом мчалась домой на такси заедать этот дух селедкой с луком.
Но как же он рассказывал о своем военном детстве! Это была «песнь песней». Рассказывал на фоне своего портрета в беретике. И давил в пепельнице искуренные сигареты. Вынимал из пачки новые, парил надо мной в дыму и снова давил нервными пальцами художника.
А однажды, давно-давно, я была в гостях у профессора, воспевшего в своих трудах Алексея Толстого. Мама этого профессора дружила со старожильской бабой Маней, моей соседкой. Через соседок, с кем дружили мамы или пекли вместе эклеры бабули, которые помнят твоего папу в бархатных штанишках, в Самаре всё можно решить. Вот и я получила аудиенцию. Профессор восседал за письменным столом, покрытым зеленым сукном. Легонечко в дверном проеме появлялась его жена, чтобы предложить кофе. А профессор мне с вершин своего ученого Олимпа заметил: «Я теперь занимаюсь чистой поэтикой». Вот такого мужчину самарского мы нарисуем на сувенирных открыточках?
И что пьют самарцы: чай или кофе? А если чай, то как? Из блюдечек? А сахар колют щипцами? А чашки большие или маленькие? А почему не поставили памятник Пине с его сумками и самарскому настоящему выражению для всех тех, кто с замерзшими ляжками притащил домой тяжелые сетки, рухнул их в прихожей и сообщил всем лялькам и машерочкам домашним: «Господи, я – как Пиня!»?

* Доктор исторических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 12 марта 2020 года, № 5 (178)