February 21st, 2020

Венедикт Ерофеев. Туда и превратно

Григорий ДРОБИНИН *

Передо мной блекло-серая нетолстая книга, в которой, как, наверное, и полагается научному изданию, всё противится товарному виду современного книжного рынка. Оказавшись на полке, она непременно там затеряется и сможет привлечь внимание либо тех, кто ищет именно ее, либо тех, кто пытлив и имеет достаточный опыт в осматривании книжных полок. Это небольшая книга «Венедикт Ерофеев» **, которой, по утверждению ее автора Михаила Перепёлкина, он завершает свое высказывание длиною в десятилетия об эпохе советских 1970-х. Позади Высоцкий и Бродский, Тарковский и Седакова и вот теперь Веничка.

[Spoiler (click to open)]

Привычным для книг о Ерофееве является пристальное внимание авторов (биографов или исследователей) к главному опусу писателя, поэме «Москва – Петушки». Этот, без сомнения, главный текст в творческом наследии Ерофеева становится точкой отсчета для разговоров как о жизни Ерофеева, так и о поэтике его произведений. Другие, менее известные тексты Венички рассматриваются сквозь призму того самого алкогольного трипа, так пришедшегося по душе многочисленным читателям.
Не так у Перепелкина: точкой отсчета в его анализе становится «Благая весть» – и именно благовестный принцип развертывания (и свертывания) смыслов оказывается, с точки зрения автора, экстрактом ерофеевской поэтики. Дальнейший анализ строится вокруг выявленной в «Благой вести» структуры, которая позволяет исследователю эксплицировать общий метатекст (точнее, метафизический текст) Ерофеевских произведений. «Москве – Петушкам» в иллюстрации работы этой структуры отводится небольшая глава. Благодаря этой структуре Перепёлкин обнажает то, что не видно в «Москве – Петушках» при простом чтении вне контекста всего творчества писателя.
Для прояснения смысла названия поэмы «Москва – Петушки» Перепёлкину будто не хватает слова это. Москва – это Петушки. Можно и без это, как у хитрого Ерофеева, но с это понятнее.
Взгляд Перепёлкина на все тексты Ерофеева метафизичен, но в рамках литературоведческого анализа, на мой взгляд, точнее было бы сказать надсоциален. Под физикой текста стоит понимать всю социальную атрибуцию текста, заигрывание с имперской идеологией державной России, очень точное и намеренное попадание Ерофеева в русскую идеологическую картину мира и сказово-парадоксальную модель порождения текста. Все эти детали абсолютно осознанно Перепёлкиным игнорируются. Всё, что делает тексты Ерофеева востребованными в социальной плоскости, изначально зачищается исследователем. Ученым движет желание найти концептуальное единство во всех ныне доступных произведениях Ерофеева.
Зная автора книги как человека, невероятно чуткого к деталям, к социальному контексту, склонного к криминалистическому подходу к прошлому, не перестаешь удивляться, насколько надсоциальным (метафизичным) становится его анализ, когда речь заходит о литературе 1970-х. По-видимому, именно тогда, в 1970-е, было сказано что-то главное о жизни вообще, о жизни всего поколения в целом и автора в частности. И теперь этот период приобрел метафизическое (я бы даже сказал – сакральное) измерение для автора. В итоге получается анализ, в котором автор, выявляя общую логику поэтики Ерофеева, в первую очередь хочет препарировать собственную эмоцию и мысль о Веничке.
Вокруг текстов Ерофеева создается специальный вакуум, в который периодически сугубо в экспериментальных целях проникают социальные примеси в виде датировок, психбольниц и т. д. По своему принципу создания вакуум очень похож на атмосферу философствования. Текст и его смыслы замыкаются на самих себе. Такой метод, с одной стороны, обнажает структуры писательских умозаключений, с другой стороны, чаще всего прямым путем ведет к созданию дурной бесконечности едва ли не в духе софистики. Перепёлкин этой дурноты избегает, и причиной, вероятнее всего, является личная вовлеченность. Педантичный, аккуратный, ведущий дневники Веничка чем-то похож на самого исследователя – он скрупулезно анализирует собственный опыт деятельности в различных областях, но в итоге пишет с виду развязнейшее, в идее предвкушающее гонзо-журналистику путешествие и заставляет многих далеких от литературы людей цитировать матерные пассажи и записывать рецепты безумных коктейлей. Не мог столь глубокий человек не заложить в свой главный труд столь же глубокий метафизический посыл, и Перепёлкин его ищет.
Михаил Перепёлкин, как и его книга, совершенно не стремится привлечь лишнее внимание к выводам, ошарашить читателя доселе неизвестным фактом о Ерофееве или «Москве – Петушки» – он погружен в глубокий, личностно окрашенный анализ главного посыла творчества Венедикта Ерофеева, глубина и тонкость которого откроются только глубокому и тонкому читателю.

* Литературовед, педагог, кандидат филологических наук.
** Перепёлкин М. Венедикт Ерофеев: причудливый или просто чудной. Текст и контекст. – Самара: Самарская гуманитарная академия, 2019. – 155 с.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 13 февраля 2020 года, № 3 (176)