December 23rd, 2019

Рахманинов versus Шопен

В концерте встретились два гения, чьи судьбы разъединены почти столетием, но тайными, неисповедимыми путями сложились рифмы из событий, порой трагических, выпавших на долю этим людям. И снова они говорили с нами на языке своей музыки, рассказывая о сокровенном, о боли прощания и радости воспоминаний…

И невольно эти связи, рифмы судьбы прорастали в сознании, погруженном в масштабный, эпохальный по значимости замысел Третьей симфонии С. Рахманинова (1 отделение концерта) или в исповедально-камерный тон Первого фортепианного концерта Ф. Шопена (2 отделение). И Рахманинов, и Шопен изведали горечь эмиграции, каждый из них пел о своей стране, ценил в музыке красоту и выразительность мелодии, оба были блистательными виртуозами-пианистами. Пожалуй, на этом черты сходства заканчиваются, уступая место пропасти различий.

[Spoiler (click to open)]
Шопен – один из первых романтиков, Орфей фортепианного бельканто, наряду с Шуманом, Листом, Мендельсоном открывал эпоху романтического индивидуализма, когда сольные клавирабенды были большой редкостью и почти революцией в сознании публики.
С. Рахманинов – один из последних рыцарей романтического века, был верен своей музе, когда вокруг властно правил авангард с разными -измами, но всё же сумел ответить на все вызовы нового «железного века», в Третьей симфонии, как в автобиографическом романе, гениально воплотил всю противоречивость и трагизм современной ему эпохи.
По значимости и масштабу замысла в русской культуре ХХ века упорно напрашиваются ассоциации с романом Б. Пастернака «Доктор Живаго». Один из первых буниноведов, русский писатель Николай Смирнов сравнивал «Жизнь Арсеньева» именно с Третьей симфонией Рахманинова.
Личность, судьба и память – главные темы как вышеназванных романов, так и последней симфонии Рахманинова, симфонии-прощания. За плечами композитора долгие странствия виртуоза-исполнителя, обретение «Швейцарской Ивановки», выросшие дочери. Среди эмигрантских уже написанных композиций-шедевров: Четвертый фортепианный концерт, Вариации на тему Корелли, Рапсодия на тему Паганини, в составе которой интродукция и 24 вариации – словно пророчество о 25 годах жизни, которые будут отпущены композитору в эмиграции.
1 и 2 части Третьей симфонии сочинялись летом 1935 года, а летом 36-го была переработана 1 часть и написан финал. Время – от прошлого через настоящее в будущее, свой творческий путь, отношение к музыкальной современности, глубокие размышления о ценности красоты, человеческой жизни, трагические зовы времени – всё в этом колоссальном по художественной силе произведении. И кроме того, Третья симфония – финал симфонической трилогии: все рахманиновские симфонии связаны единой цепью жизненных размышлений подобно тому, как четыре симфонии Брамса – симфоническая тетралогия с трагическим финалом – с Четвертой симфонией. 10 лет, до самой кончины, Брамс уже не обращался к жанру симфонии. И странное сходство: примерно столько же лет не писал в этом жанре и С. Рахманинов.
Символом времени и человеческой судьбы в Третьей симфонии является тема вступления, звучащая в начале симфонии «из тишины, из дали, из раздумья» (Б. Асафьев). Не случайно в поэтике музыкального языка Рахманинова тема пути родственна своими интонациями главным темам Третьего и Второго фортепианных концертов. На протяжении всей симфонии эта роковая тема, меняя тембровые одежды, появляется неоднократно, что в традициях классического и, в особенности, романтического симфонизма.
Есть в симфонии и прекрасные темы воспоминаний, и плач по ушедшей красоте, и страшный пляс с цитатой темы «Камаринской», злое скерцо и, казалось бы, жизнеутверждающий финал, правда, с каким-то уж слишком механистичным фугато, словно символизирующим… стройки социализма, и к тому же с темой Dies irae в репризе. И есть даже эпизод, явно воспроизводящий морскую стихию – впечатления Рахманинова от полуторанедельного путешествия на корабле из Дании в Америку в 1918-м.
А по поводу темы Dies irae у Рахманинова есть любопытный комментарий. Обсуждая предполагаемую постановку балета М. Фокина на музыку Рапсодии на тему Паганини, композитор писал балетмейстеру: «Все вариации с Диес Ире – это нечистая сила».
Интересно, что и знаменитый рахманиновский мелос тоже изменился в Третьей симфонии. Его певучие темы с медленным развертыванием, мощной кульминацией и волнообразным движением вспять, в диминуэндо, приобретают структуру монтажа. Они составлены словно из осколков воспоминаний, словно цветные витражи из мелодических реплик разных инструментов оркестра. Иногда возникает впечатление, что Рахманинов намеренно использует это свойство монтажности как отличительную черту мелодики своего младшего современника – Сергея Прокофьева. Более того, в репризе 1 части появляется новая мелодия – совершенно в духе Прокофьева, словно привет из невозвратного далека от старшего собрата по перу к младшему **. И всё образное пространство симфонии – окружавшая композитора современность – в Америке и России!
Исполнение этой известнейшей и трудной симфонии – дело ответственное, тем более, что есть безусловный эталон – запись Филадельфийского оркестра под управлением автора (1939 года). Для Рахманинова как для исполнителя чрезвычайно важным было правильное расположение кульминационных точек, которые и создают форму всего произведения. Да еще твердое убеждение в том, что технические «ошибки простятся, если в исполнении ощутимо живое целое, если есть понимание замысла, если чувствуется напряженный художественный интерес». Ведь цель интерпретации заключается в том, что «каждая нота должна пробуждать в исполнителе своего рода музыкальное осознание истинной художественной миссии» (С. Рахманинов).
Может быть, осознание высокой миссии владело музыкантами оркестра Самарской филармонии и дирижером – народным артистом РФ Михаилом Щербаковым… Однако интерпретация симфонии произвела впечатление некоторой эскизности, в целом правильного наброска грядущей, возможно, шедевральной интерпретации.
О правильно расставленных кульминационных точках также можно было бы поспорить. Удивило неброское, как бы растворившееся, затерявшееся в общем кульминационном тутти звучание той самой инфернальной темы Dies irae в репризе 3 части. Хотя подобный факт неожиданно развернул концепцию финала в сторону явного жизнеутверждения без особых трагических подтекстов. Пожалуй, самым проникновенным было соло скрипки во 2 части в исполнении Ирины Смоляковой, концертмейстера партии первых скрипок.
***
Во втором отделении всех ожидало действительно большое, истинное художественное потрясение. Первый фортепианный концерт Шопена исполнил семнадцатилетний гениальный, не побоюсь этого слова, Иван Бессонов, удостоенный в марте 2019 г. международной музыкальной премии BraVo в номинации «Открытие года», лауреат международных конкурсов, в том числе обладатель Гран-при Международного юношеского конкурса имени Ф. Шопена (2015), первый среди российских исполнителей победитель конкурса «Классическое Евровидение» (Eurovision Young Musicians в Эдинбурге, 2018).
Иван убежден, что музыка выше всего, она космична; на сцене во время исполнения не должно быть впечатления заученности, а только «дух самой музыки». И в то же время Бессонову интересны обычные мальчишеские радости: ему интересно все, что его окружает, игра в футбол, чтение книг про Гарри Поттера.
В его семье все профессиональные музыканты: мама и младшие братья – скрипачи, а папа – композитор. Иван недавно тоже успешно дебютировал в качестве композитора в кино, и, по его признанию в одном из интервью, какие-то мелодии постоянно сопровождают его, сочиняются, живут фоном в его сознании, «из ниоткуда рождается абсолютно новая музыка».
К своим выступлениям Иван относится очень ответственно. И на сей раз юный солист на своих хрупких плечах вынес ответственность за ту идеальную интерпретацию знаменитого шопеновского концерта, которую не часто услышишь и у известных, маститых исполнителей. Подумалось, что музыка Шопена и Иван Бессонов – это уже идеальное сочетание. Звук рояля под руками Ивана – глубокий и сдержанный, ясный по чистоте воспроизведения и обладающий тем мистическим флером педального туше, который отличал игру самого Шопена. За роялем Иван и сам был Орфеем, чья одинокая «лира» (рояль) звучала горестной исповедью юного гения, предчувствующего вечную разлуку.
И всё в этом концерте так, казалось бы, неправильно с точки зрения классических норм: тональная логика словно вывернута с точностью до наоборот, все части написаны в одном тоне «ми» (минор, мажор). Словно композитор не хотел отрываться от родной почвы.
Основная тональность концерта имеет трагическую семантику у композитора. Достаточно вспомнить его знаменитую прелюдию ми минор, образ которой, по воспоминаниям ближайших учеников, Шопен определял как «на могиле». А песня в той же тональности под названием «Мелодия» (оп. 74, № 9) написана на примечательный текст: «Не свершиться чуду. Цели достигнуть им не хватит силы. И навсегда людьми забыты будут их могилы».
Конечно, композитор имел в виду не только себя, но и героев польского освободительного движения. Ведь то было не восстание, а настоящая кровопролитная русско-польская война, которая длилась почти год. И были в ее истории сражения войск и партизанские отряды, и своя Жанна д`Арк – Эмилия Пляттер, и осада Варшавы. А Шопен был ярым патриотом.
И вот этот трагизм, значительность высказывания среди невероятных мелодических красот, на которые только была способна шопеновская муза, верность интонации, абсолютное слышание естественности фразировки – всё это будто в волшебном саду с завороженным, остановившимся временем прозвучало в интерпретации Ивана, столь юного и столь мудрого одновременно. Особенно тонко и мистически таинственно была исполнена 2 часть – Романс Larghetto, – музыку которой сам Шопен называл романтической, ночной. В звукописи этой части – тихий шелест листвы, трели соловья, таинственный плеск воды. В ажурном плетении пассажей, украшающих мелодии, в разреженном звучании аккордовой фактуры – музыкального эфира словно угадываются тайные голоса природы, предчувствие музыкального импрессионизма.
Столь же совершенно, как и предыдущие части, прозвучал финал концерта. А на бис Иван сыграл самый известный Вальс до-диез минор, ноанский (поместье Жорж Санд), созданный в 1846 году. Его «собрат» или «ближайший родственник» – Вальс Ре-бемоль мажор того же 64-го опуса – был, по легенде, сымпровизирован Шопеном по просьбе Жорж Санд в честь ее собачки Маркизы. А Вальс до-диез минор характерен не только изысканной красотой мелодий, но и кружащимся мотивом в теме припева-рефрена в духе примерно такого текста: «А мне всё равно!» И вот из этой миниатюры Иван сделал маленькую исповедь, удивительно разнообразно интонируя мелодические фразы – то элегично, то более салонно, отрывисто, то пронзительно нежно.
Этот хрупкий юноша продолжает удивлять и дарить открытия. Он сам открытие художественного исполнительства и виртуозного мастерства.
P.S. Выходит, что на этот раз Шопен победил.


* Музыковед, кандидат искусствоведения, доцент кафедры теории и истории музыки СГИК.
** Известно, что С. Рахманинов симпатизировал С. Прокофьеву. Перед самым отъездом из России он написал «Восточный эскиз» – «странным образом запечатлевший что-то «прокофьеобразное» (!), который будет доработан и исполнен в 1931-м.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 19 декабря 2019 года, № 23 (173)