December 22nd, 2019

В лесу роди́лась

Рубрика: Факультет ненужных вещей

Михаил ПЕРЕПЕЛКИН *

– Ну, а что там, к примеру, с Новым годом, ничего не стало ненужным? – это он, редактор.
– Еще как стало, – обрадовался я. – С удовольствием напишу об этом! С удовольствием!

И сейчас же понял, что написать об этом будет далеко не просто: ненужным сегодня стало очень многое из того, что было когда-то Новым годом. Но вот причины этой ненужности очень разные. Что-то просто устарело – и такая ненужность мне неинтересна. Что-то стало вчерашним днем вместе с тем, как стало позавчерашним детство автора этих строк (когда-нибудь я напишу об этом рассказ или повесть), но к факультету ненужных вещей, каким я его задумал в самом начале, мои «только детские книги читать» имеют косвенное отношение. Наконец, что-то ушло в прошлое и сделалось ненужным вместе с одной шестой частью суши, и это тоже какой-то совсем другой факультет – для кого-то свой и желанный, для кого-то – тоскливый и тягостный.
Недавно говорили с женой, вспоминали это самое советское детство. «А ты помнишь зимние шапки с пришитыми к ним резинками?» – спросила меня жена, и от одного этого воспоминания об этой вынужденной и почти повальной убогости мне стало как-то грустно-грустно. Не имеющие своей формы, облегающие голову, с резинкой, пришитой к висящим внизу ушам так, чтобы можно было, скрестив ее внизу, поднять эту резинку на шапку, как бы обмотав ею голову… Убогость и нищета, как и варежки на резинке, и еще многое, означавшее советское детство, – слава Богу, что всё это стало ненужным, – я полагаю, что антропология от этого не оскудеет, а, напротив, выиграет. А вот о том, без чего она, может быть, и не оскудеет до безобразия, но и не станет богаче, я и попробую все-таки рассказать.

[Spoiler (click to open)]

1

«В лесу родилась», – пели мы в детском саду и в школе, делая ударение на этом то ли правильном, но почему-то позабытом, то ли неправильном, но неожиданно вынырнувшем из ниоткуда втором слоге. «А почему я родила́сь, а ёлочка – роди́лась?» – спрашивали у воспитательницы наиболее пытливые из девочек и чаще всего не получали на этот вопрос никакого ответа. А вот мальчишки этот ответ знали и радостно транслировали, в новогоднем экстазе перекрикивая водивших вокруг ёлочки хоровод девчонок словами, которые и были ответом на все на свете вопросы относительно генеалогии и анатомии лесной красавицы. «А кто ее родил?» – орали они вместо академически-нейтрального «в лесу она росла». И еще азартнее продолжали: «Четыре пьяных ежика и пьяный крокодил!»
Должен заметить, что выучивалась эта песня на ура и воспроизводилась, как правило, с большим воодушевлением: не певших совсем не было – были только те, кто пел про зимой и летом, и те, кто – про ежиков и крокодила. На репетициях в детском саду оба варианта звучали как равноправные, перебивая один другой, на главном торжестве официальный вариант заметно доминировал в силу опасений репрессивных мер к предпочитавшим материально-телесному верху материально-телесный же низ, но правда нет-нет, да и пробивалась. Не зря же эту песню запевала молодежь, в конце концов! А раз молодежь, то – «не задушишь, не убьешь», и гадом буду, если это не так. При этом певшие и официальный, и низовой варианты дети были наряжены в костюмы, изготовление которых в домашних условиях начиналось задолго до самого праздника. Снимались выкройки, стучали швейные машинки, закусывались языки – «чтобы не пришить память», пахло клеем, красками и Бог еще знает чем.
Но вот пришли другие времена – времена новых информационных технологий, технических возможностей и великой китаизации новогоднего рынка. Родителям больше не нужно шить костюмы снежинок и зайчиков, а детям – по тридцать раз кряду примерять их, проклиная всё на свете во главе с самим Новым годом. Всё стало можно купить – на любой вкус и по сравнительно невысоким ценам: короны и заячьи уши, красные носы и носы синие, шпаги и другие, королевские короны. И стало легко, довольно разнообразно и без угрозы «остаться без памяти».
И в разучивании песен тоже нет, в общем-то, никакой необходимости: ноутбук, Интернет. Здесь тебе и «В лесу родилась ёлочка», и все остальные удовольствия. Одним словом, жить стало легче, жить стало веселее.
Легче – да, но вот веселее ли? Без утомительных домашних примерок новогодних костюмов, без стука швейных машинок, без прикусывания детских языков? Без долгих и утомительных репетиций пения «В лесу родилась ёлочка» и азартного прокрикивания дошедших до детских ушей первых сведений о деталях ёлкиного появления на свет? Без ежиков и крокодилов?
Сегодня нашему ребенку шестнадцать: в детский сад он не ходил, школьные новогодние праздники, как правило, были праздниками за родительские деньги с аниматорами на арендованных площадках – быстро, профессионально, без заморочек и лишней головной боли.
Лет десять тому назад мы были на ледовом шоу в старом и ныне уже не существующем Дворце спорта: три билета – три подарка. Дарились поющие зайцы, приехавшие к нам из Китая. Воспроизвести один в один то, что они пели, я не смогу ни за что на свете, но текст песни был примерно следующий: «Кто в сугроб сядет, тот красависа, это я – заиса». Признаюсь, было очень весело: три зайца, одновременно поющие лабуду, которая и не снилась всем на свете пьяным ежикам с крокодилами в придачу. Пьяные ежики ушли – трезвые китайские зайцы остались.

2

Если говорить про Новый год, как не вспомнить о новогодних поздравлениях. Начинались они задолго и готовились тщательно. Недели за три-четыре до самого праздника преображались отделения почтовой связи, и у окошечек, за которыми сидели почтовые феи, вырастали совершенно особые – новогодние – очереди.
– Девушка, мне вон ту, с Дедом Морозом, и еще три вот с этими шариками!
– А мне, пожалуйста, две со снеговиком, и еще у вас были такие – с тройкой, которая летит по небу…
– Мне пятнадцать разных, но чтобы на одной обязательно были Дед Мороз и Снегурочка!
Стоять в этой очереди было одно удовольствие, потому что в ней стояли совсем необычные люди. Я, например, никак не мог понять: ну вот откуда вот этот, требующий «тройку в небесах», знает, что ему непременно нужна эта самая тройка? А почему стоящая передо мной женщина берет «четырнадцать каких угодно», а одну – непременно с Дедом Морозом и Снегурочкой?
Я догадался об этом только теперь, когда уже нет ни открыток, ни очередей за ними и почти никто не пишет за две-три недели до праздника – от руки! синим по белому! – по пятнадцать-двадцать открыток, «поздравляя» и «желая» дорогим и любимым «счастья в Новом году» и «всего самого светлого».
Чем были те очереди? Они были перебиранием в памяти этих самых дорогих и любимых, припоминанием их характеров и склонностей, семейных обстоятельств и многого другого. Всех вспомнить, для всех купить по открытке, каждому угодить, каждого обрадовать. «Вот я ему тройку-то с Дедом Морозом, вот он уж будет доволен! А ей – снеговика, и шары на ёлке, и еще – циферблат и стрелка на двенадцати!» Открытки куплены, подписаны, брошены в почтовый ящик. Вот теперь можно подумать и о столе, ну и о подарках для самых близких.
Когда мои деревья были еще большими, а новогодние сны – волшебными, про чудеса, а не про деньги, я жил за Кудыкиной горой, в деревне, описанной Толстым в «Детстве Никиты». Почтальонку, разносившую по домам газеты и письма, звали тетя Лида. Это был очень фактурный персонаж, который мог бы жить в брэдберевском Гринтауне, и последний, я в этом уверен, стал бы от ее присутствия еще ярче и таинственнее. Тяжело переваливаясь с ноги на ногу, «с толстой сумкой на ремне» и в каком-то огромном платке вместо форменной фуражки, тетя Лида шла по деревенской улице, подходя по очереди к каждому дому. Тут она начинала копаться в этой самой сумке, извлекая из нее на свет шары и тройки, Дедов Морозов и снеговиков со Снегурками. Откопав, она ссыпала всё в почтовый ящик, затыкала его свежим номером «Сельской жизни» и шла дальше, оставляя ящик шуметь и смеяться, говорить на все голоса и пищать тонкими голосами в ожидании того, кто достанет всё это и будет весь вечер разглядывать открытки, эти окошки в сказку, подаренную его близкими.
Давно уже нет тети Лиды – ушла-таки в этот самый Гринтаун. И почтовых ящиков тоже нет, и смеха и писка в них. А поздравления приносит сегодня телефон – начинающими пищать за час до курантов эсэмэсками с чужим текстом, не сочиненным, а скопированным и разосланным по всем контактам. Разумеется, никто этого текста не читает и ни в какие окошки больше не заглядывает.

3

Теперь всё в наших руках – в смысле, телефон, который и есть наше всё. А в телефоне – они, контакты: все здесь, под рукой, да что там – под пальцем! Никого не нужно припоминать, ни с кем не надо выстраивать долгих и трудных отношений. Раз, два, три, четыре, пять – контакты, шевелитесь! А не то забаню, заблочу, в общем – почти обезглавлю и сделаю вид, что всё всегда так и было.
В телефоне есть вообще всё, что я только захочу: музыка, кино, книги, а лень читать – аудиокниги: закрыл глаза – и слушай себе на здоровье. Вот только слушать – совсем не хочется. И читать. И кино смотреть. То ли дело когда-то: часов до семи, до восьми сваришь картошку, свеклу и всё остальное, разделаешь селедку – вот тут надо поторопиться, потому что в девять – она, «Ирония судьбы», и пропустить ее, конечно, нельзя: обряд есть обряд. А теперь торопиться некуда: всё в телефоне, и даже «Ирония судьбы». Вот только отчего-то не смотрится. Когда всё под рукой – ничегошеньки не хочется!
Но и это еще не всё, что сделал разбойник-телефон. Далеко не всё. Потому что еще он забрался в дом и унес из него тихий домашний Новый год – с семейными поздравлениями и дурачествами, с благотворной камерностью и интимностью. Теперь всё – для всех; всё кричит, стараясь перекричать и заслонить собою: «А вот я! А вот у меня! А я круче самого себя!»
Люди разучились говорить тихо, они уже забыли о том, что такое шепот, он кажется им пустой тратой времени. Всё кричит, всё стремится вскарабкаться на самую высокую точку и продемонстрировать оттуда все свои прелести. Сомневаетесь, не верите? Я тоже сомневался, но несколько лет назад мой коллега пригласил меня на дачу – меня и еще три-четыре человека, все – приличные люди, маленькая академическая компания, мужское сообщество, которому есть что обсудить за рюмкой «Киндзмараули».
На следующий день это наше обсуждение было уже во всеобщем доступе – в нескольких десятках снимков, сделанных нашим молодым коллегой, впервые приглашенным в академическое сообщество и решившим, что об этом просто необходимо рассказать городу и миру. С большим трудом и не сразу мне удалось убедить его убрать фотоснимки из Интернета – не потому, что кому-то из запечатленных на них было за что-то стыдно. «Понимаете? – объяснял я. – Просто не надо». – «Почему? – недоумевал мой приятель и коллега. – Не понимаю». Снимки он удалил, понял или нет – не знаю, но когда захожу по делам в социальные сети и вижу детей, жен, подруг, друзей, новогодние застолья дома и новогодние же корпоративы, что-то мне подсказывает, что победителем из нашего спора вышел все-таки не я, а он, мой приятель, потому и не понимавший, почему должен удалять эти снимки, что смотрел он вперед, в будущее, а я с моим «просто не надо» остался в приснопамятном «позавчера».
– Вы есть в социальных сетях? – спрашивают меня студенты или посетители музея после экскурсий.
Признаюсь: несколько лукавя, я отвечаю, что меня там нет. Если же без лукавства, то в какой-то момент я почти принял для себя решение уйти из них и удалил все фотоснимки, видеозаписи, но уйти совсем не решился: иногда необходимо, полезно, «просто надо». Но «Иронию судьбы» я буду смотреть по телевизору и никому не покажу, какая шуба была у моей селедки.

4

Многие вещи должны становиться ненужными, в этом нет совершенно ничего апокалипсического. И об этих ненужных вещах должны рассказывать подобные мне ретрограды – с придыханием и чувством глубокого сожаления. Таково наше, ретроградское, дело. Жаль только одного: что пьяные ежики и тройки с Дедами Морозами, почтальонка тетя Лида и ее Гринтаун, «Ирония судьбы» и домашняя селедка под шубой как-то очень быстро и совсем некстати оказались иероглифами более загадочными и ненужными, чем «это я – заиса».

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета, старший научный сотрудник Самарского литературного музея имени М. Горького.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 19 декабря 2019 года, № 23 (173)

Нечастная жизнь Евгения Дробышева

Галина ТОРУНОВА *
Фото Дмитрия НЕДЫХАЛОВА

Если бы меня спросили, какую главную черту характера ЕВГЕНИЯ БОРИСОВИЧА ДРОБЫШЕВА я могла бы выделить, я бы ответила: «Несуетность». Вот такое странное для театрального творца свойство. Он вообще во многом не похож на классического театрального деятеля: не громок, не завистлив, не умеет интриговать. Он просто делает свое дело: вот уже более тридцати лет создает свой театр. И его театр живет, несмотря на закон, сформулированный классиками: мол, театр может жить десять лет, а потом умирает (творчески, как вы понимаете). Театр Дробышева «Самарская площадь» живет, не обращая внимания на все перипетии последнего тридцатилетия.

[Spoiler (click to open)]

В 80-е я впервые увидела Евгения Дробышева в зале Сызранского театра драмы. Мне было известно, что он – сын большого профсоюзного чиновника, что окончил Куйбышевский политехнический институт и режиссерский факультет Театрального училища имени Щукина. Известно, что рекомендовал его в Сызранский театр куйбышевский драматург Владимир Ильич Молько, чьи пьесы и инсценировки часто ставились в этом театре.
Евгений сидел в зале бледный, и, по-моему, его сотрясала дрожь. Ему надо было что-то объяснять актерам, но он с трудом выдавливал из себя какие-то звуки. Евгений Борисович заикается с детства, сейчас его это не отвлекает, он спокойно выходит перед любой публикой и объясняет всё, что нужно, вполне внятно. Тогда же в ужасе перед сызранскими актерами не мог связать несколько слов.
До конца сезона Дробышев в Сызрани не продержался. Почти через два года мы встретились вновь, теперь уже совершенно в другой ситуации. Это был 1987 год. По заданию какого-то партийного органа председатель правления Куйбышевского отделения Всесоюзного театрального общества Ванда Павловна Оттович попросила Исаака Лазаревича Арончика, доктора философских наук, и меня, дипломированного театроведа, членов секции критиков, посмотреть какой-то уже нашумевший спектакль полупрофессионального-полулюбительского театра где-то на Безымянке, в Клубе общества слепых.
Спектакль назывался «Демонстрация», но это название можно отнести и к самому явлению театрального действа. Актеры были очень молоды, они мало что умели в профессиональном плане, но то, о чем они хотели поведать, прокричать миру, делалось ими как-то неистово и очень личностно. В стране шла перестройка, и молодые, не боясь, заявляли свое отношение к тому, что было и что может быть. Автором этого резкого пародийного спектакля, поставленного по собственному сценарию, был Евгений Дробышев. Собственно, с этого спектакля ведет отсчет театр «Самарская площадь», который создал, который взрастил и которым продолжает до сих пор руководить Евгений Дробышев. Надо ли упоминать о том, что наш с Арончиком отчет о спектакле был положительным?
***
Первые режиссерские опыты Дробышева в его театре тяготели к площадному театру, где декораций и сольных ролей было немного. У театра не было своей площадки ни для выступлений, ни для репетиций, но Евгений Борисович не отступал от заданной цели. Он сочинял спектакли, прикрывая актеров режиссерскими приемами, иногда граничившими со штукарством. Сам писал сценарии неожиданных сценических представлений, и иногда это себя оправдывало. Один из первых спектаклей молодого театра «Играем Бидструпа» живет в репертуаре до сих пор. Он придумал имя для своего театра, когда Самарская площадь именовалась площадью Устинова. Он страшно гордился, что ему удалось сохранить в топонимике города это название.
Театр быстро завоевал популярность. Удержать зрителя всегда сложно, а Дробышев рассчитывал на долгую жизнь своего театра. Нужен был свой дом, и началась 13-летняя эпопея строительства театра. Ему удалось добиться, чтобы театру-студии «Самарская площадь» передали здание кинотеатра «Первомайский» – одного из первых дореволюционных самарских кинотеатров «Фурор», почти никогда не имевшего капитального ремонта. Крыша текла, полы проваливались, стены съел грибок. Надо было искать деньги (спонсоры то появлялись, то исчезали), искать материалы и строительные организации (они тоже менялись). Надо было спектакли ставить и играть, формировать труппу, находить площадки для репетиций. К счастью, к этому времени Евгений Борисович был уже не один, рядом с ним была его ученица, жена, его первая актриса и директор его театра Наталья Носова.
В эти годы мы опять встретились с Дробышевым. В 90-х в Самарском педуниверситете очень недолго существовало отделение «Театр. МХК». Готовили там школьных преподавателей по предметам «Театр» и «Мировая художественная культура». Помимо теоретических знаний, студентам давали азы актерско-режиссерских дисциплин.
Четвертый набор на этом отделении возглавил Е. Б. Дробышев в качестве мастера курса. Педагогическая направленность учебного процесса Дробышева интересовала мало, он готовил артистов для своего театра. Работал со студентами Евгений Борисович серьезно, несмотря на то, что именно в эти годы строительство здания театра (под названием «капремонт») шло наиболее тяжело. Он приходил в институт с лицом серого цвета, но ни разу не сорвался и сдержанно рассказывал об очередной беде только тогда, когда его спрашивали на бегу: ну как там, мол, скоро открытие? Он вынужден был сократить труппу до минимума и работать с приглашенными из других театров артистами. Это создавало дополнительные трудности: необходимо было подчинять прокат спектаклей режиму работы артистов в их родных театрах, зато в труппе появились профессиональные артисты. Несколько своих учеников Дробышев взял в театр после окончания учебы.
***
В 1993 году театр получил (первым в Самаре) статус муниципального театра. Стало чуть легче. Наконец, в 2007 году ремонт театра завершился (условно, еще долго пришлось что-то доделывать, что-то переделывать). Теперь главной задачей стало привлечение в театр публики, приучение, прикармливание зрителя к новому театральному адресу. И Дробышев меняет репертуарную политику. Если до открытия своей сцены он ориентировался на фестивальный репертуар, то есть на оригинальные авторские спектакли, с которыми театр все эти годы активно участвовал в фестивальном движении не только на родине, но часто выезжая за границу, причем довольно долго делалось это за свой счет, театр жил в режиме самоокупаемости, теперь надо было обживаться дома.
Основой репертуара первых стационарных лет стала комедия – любимый жанр простого зрителя. И он, этот простой зритель, не заставил себя долго ждать. Небольшой зал, уютное фойе стали заполняться зрителями, которые купили билеты в кассе. Не случайно в течение нескольких лет спектакль «Роддом» признавался лучшим в свободном народном опросе. А параллельно стали появляться и более серьезные спектакли, в основном по классическим русским и зарубежным пьесам. Но ежегодно театр все-таки новую простую комедию дарит зрителю.
Постепенно репертуарные поиски усложнялись. Труппа сформировалась, теперь в ней были актеры разного возраста и разных амплуа. Евгений Дробышев может позволить себе ставить то, что ему интересно, не боясь, что актеры не потянут, а зритель не поймет и не пойдет. Может позволить приглашать в театр режиссеров и художников, которые ему интересны. Театр сегодня как бы переживает новое рождение, он снова молод и вновь обращен в будущее. Об этом свидетельствуют премьеры последних лет. Какой там закон о десятилетнем сроке…
***
Как-то так получилось, что текст создается к бенефису заслуженного работника культуры РФ Евгения Борисовича Дробышева, а пишется в основном о его театре. Но как у Маяковского: мы говорим – Дробышев, подразумеваем – «Самарская площадь».
А к портрету самого героя мне бы хотелось добавить еще несколько штрихов. Он жаден до новых театральных впечатлений, почти как студент театрального вуза. При любой возможности срывается, чтобы посмотреть нашумевший спектакль в Москве или в Петербурге. Если он едет на фестиваль, он обязательно просмотрит все спектакли. Если нет возможности увидеть спектакль живьем, он разыщет его в записи. Он смотрит практически все спектакли родного города. И он умеет радоваться творческим удачам других режиссеров и огорчаться, если их незаслуженно недооценили. С ним интересно разговаривать о жизни, об искусстве, о театре. Он много знает. А еще он умеет очень искренне удивляться, что не многим удается сохранить в наше время и в его возрасте.

* Театровед, кандидат филологических наук, член Союза театральных деятелей РФ и Союза журналистов РФ.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 19 декабря 2019 года, № 23 (173)