September 12th, 2019

В поисках еще не обретенных смыслов

Сергей ГОЛУБКОВ *

Название нашей рубрики предполагает приглашение читателя к совместному путешествию по затейливым лабиринтам текстов. В ходе такого виртуального странствия вязь типографских знаков вдруг обнаружит сокрытые доселе секреты. Порой это неожиданные секреты в самом обычном и простом. Отсюда и такое почти мистическое слово в названии рубрики – таинство.

Безграничное пространство культуры можно уподобить огромному многовековому парку, по широким аллеям и сокровенным тропинкам которого заманчиво бесконечно блуждать, никогда не уставая и не пресыщаясь увиденным. Да и не может быть иначе, ведь наше внешнее движение (от города к городу, от собеседника к собеседнику, от книги к книге) неизбежно рождает, как эхо, движение внутреннее, чреватое каким-нибудь очередным пересмотром старых оценок и ревизией былых впечатлений.
Подобные странствия оставляют в нашем сознании следы-зарубки. Их форма вербального закрепления различна. Это могут быть и страничка дневника, и эпистолярное свидетельство, и мимолетно возникшее стихотворение, и эссе как совершенно свободное рассуждение.

[Spoiler (click to open)]
У меня в руках книга Андрея Битова «Текст как текст» **. Это сборник созданных в разные годы эссе на литературные темы. Автор пытается разобраться в ворохе накопившихся впечатлений и со свойственной ему тягой к парадоксальности уйти от банальных славословий или голословных критических сетований. Эта книга – разговор с самим собой, когда увиденное или прочитанное автором вдруг неожиданно поворачивается новой гранью и рождает свежую мысль.
Книгу концептуально организуют мысли-пунктиры, становящиеся своеобразными значимыми осями всего текста сборника. Одна из них – мысль о неотвратимой конфронтации культуры и цивилизации. Культура в ее высоком предназначении ориентируется на единичное, уникальное, цивилизация же выступает этакой множительной линзой, ее задача – поставить все на поток, растиражировать в самом широком смысле этого слова (от тиража книг, копий фильмов до тиражирования художественных приемов, фабульных ходов и т. п.).
В первом эссе сборника Битов описывает свои посещения литературных музеев, совершенные как в детские годы, так и в более позднее время. Более позднее прикосновение к миру литературных музеев рождало у писателя чувство досады, поскольку становилось очевидно, как разрушается в этих домах и усадьбах сфера былой приватности. Цивилизационный вал, небрежные толпы многочисленных туристов-верхоглядов превращали уголок уединения в разменную монету. Так, в ялтинском домике Чехова «директор сетовал на миллион посетителей в год, на план и хозрасчет, и мы разделяли: деревянные лесенки, рассчитанные на поступь немногочисленной семьи, не были рассчитаны на всеобщий духовный водопой».
И совсем другое впечатление осталось у Битова от дачи Зощенко в Сестрорецке, по которой его водила вдова писателя Вера Владимировна: «Это был самый живой писательский музей из всех мною посещенных. Живой, как последний вздох, как осенняя паутина, как комната, из которой вышли, но еще слышны шаги. Он был жив и легок, как воздушная поступь старушки, как серебряный пух, нимбом светившийся над ее головой, как непрерывный девичий ее щебет, несмышленому мне поясняющий… <…> Так вот же ведь, вот! Она не за писателя и выходила, а за красивого двадцатилетнего офицера, бледного, отравленного немецкими газами, в башлыке, с Георгиевским крестом и темляком на сабле!.. Серебряный ее голосок витал и витал, и была она все еще той самой, в которую он и влюбился, и не видел я более трепетной и живой памяти о великом писателе, чем такая!..»
***
Интересна мысль Битова о том, что поведенческий текст и текст художественный дополняют друг друга, заполняя собой все пространство творческой личности. Вербальный текст обретает статус поступка. В эссе, которое так и называется: «Поведение как текст», автор замечает: «Биографические и исторические обстоятельства и создания поэта не столько отражают друг друга, сколько идут навстречу, иной раз меняясь местами, ибо сами становятся обстоятельствами биографии. Они взаимовлияют, они равноправно вплетены в судьбу. Написанное произведение – всегда победа, позволяющая увидеть судьбу, не исказить или выдержать ее удары. «Борис Годунов» уравновешивает неприсутствие на Сенатской площади, а «Медный всадник» позволяет снести легкость камер-юнкерского мундира. Для нас «Медный всадник» – уже большее историческое событие, чем само наводнение».
Через призму понятия поведенческий текст рассматривает А. Битов специфику соотношения поэзии и прозы в творчестве О. Мандельштама («на границе прозы и поэзии расположено поведение»). Осознанным поступком было, по мысли эссеиста, обращение Юза Алешковского (ему у Битова посвящено отдельное эссе) к ненормативной лексике как к живому словоряду, не испачканному казенной идеологией («Это и есть одно из основных достижений языка Алешковского – зафиксировать и развить отношение языка русского к советской идеологии»).
Иногда Битов отдает дань своему причудливому интересу к таинствам нумерологии. Автор пристально вглядывается в годы и даты, будто цифры, выстроившиеся в аккуратные группки, скрывают в себе загадочную затаенную энергию, некий удивительный шифр, позволяющий отомкнуть замки на заветных сундуках культурных накоплений. 1999 год дал автору возможность не только вспомнить о двухсотлетии со дня рождения Пушкина. Этот год побудил поразмышлять о тех писателях, которые появились на свет в 1899-м: Олег Волков, Владимир Набоков, Юрий Олеша, Андрей Платонов, Леонид Леонов, Константин Вагинов… Совершенно разные творческие миры, совершенно разные судьбы. В эссе, выполненном в форме интервью, взятого у Волкова, Битов не преминет упомянуть о том, что Волков и Набоков были одноклассниками в Тенишевском училище, и задуматься о различии их последующих жизненных линий. Вехами судьбы одного были написанные с периодичностью в два года романы (Набоков), вехами судьбы другого – следовавшие на протяжении почти 28 лет один за другим тягостные лагерные сроки (О. Волков).
В эссе о Набокове Битов называет и европейский, и американский периоды жизни писателя разными этапами послесмертия: «Погибла Россия, погиб отец, сам Набоков стал прозрачен в послерусском послесмертии, как мальчик в чужом саду. Кто виноват? Набоков не разбирается – он не любит их. Они – это целый ряд литературных героев. Эмигранты, немцы, разночинцы – убийцы, садисты, тираны – они. Тема хама и насилия (рассказы «Лебеда», «Хват», «Круг», «Королек», «Лик», «Истребление тиранов», «Облако, озеро, башня») навязчива, как тема смерти в рассказах его и романах. Никаких упреков истории, социуму или политическим системам у Набокова нет – высокомерное раздражение на самого себя: досадное, напрасное, – психологическая неотвязность ненужного, чуждого человека в жизни».
Битов не называет писателя эмигрантом. Выросший в семье англомана, Набоков с раннего детства жил в окружении вещей, произведенных в «Туманном Альбионе» («в английском магазине покупались все дорогие и модные новинки, как, например, походные надувные ванны, не говоря о ракетках, велосипедах и прочем спортивном инвентаре, включая сачки для бабочек»). Поэтому «мир вещей, привычный ему с детства как данность, никогда не поразит его в Европе». «И все свои хобби – бабочки, шахматы, спорт – Набоков также вывез из Петербурга, из России, из своего детства. Он вывез детство и юность, счастливые, как у принца, первые стихи, первую любовь…»
И в то же время барьер, намечавший разделительную черту в писательском двоемирии, все же будет – нет, не имущественный, не языковой, другой, сугубо психологический. Достаточно прочитать эссе «Кембридж» самого Набокова, чтобы хорошо представить себе ту описанную автором невидимую «стеклянную стену», что отделяла русских и английских студентов университета. Никакие обиходные вещи и бытовые реалии не способны кардинально поменять сформированный отечественным окружением менталитет.
У литераторов и критиков современного Набокову творческого круга сложился устойчивый взгляд на писателя как на холодного мастера чистой формы, озабоченного лишь тем, чтобы, по словам В. Ходасевича, «показать, как живут и работают приемы». И. Бунин отметил в нем «блеск, сверкание и отсутствие полное души». Опровергая такой взгляд на Набокова как на бесстрастного регистратора, равнодушного наблюдателя («запомнил все и ничего не забыл»), Битов находит ключ к Набокову-человеку в его стихах и поражается этому своему неожиданному открытию. «Ничто так не выражает (а в слабости – обнажает) личность человека, как его поэзия. <…> Читайте же стихи Набокова, если вам непременно надо знать, кто был этот человек. «Он исповедался в стихах своих довольно…» Вы увидите Набокова и плачущим, и молящимся».
***
В книге «Текст как текст» А. Битов предложил своеобразную типологию писателей ХХ века – прочитанные, неправильно прочитанные, недочитанные, непрочитанные. К неправильно прочитанным он отнес Блока, Горького, Маяковского, к непрочитанным – Заболоцкого, Зощенко, Платонова. Эта продуктивная мысль эссеиста намечает траекторию возможного поиска для современного вдумчивого читателя и исследователя. Вехи расставлены, осталось торить самостоятельную дорогу к еще не обретенным смыслам, сокрытым в рукописях и книгах.

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета.
** Битов А. Текст как текст: Сборник эссе. – М.: ArsisBooks, 2010. – 212 с.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 29 августа 2019 года, № 15–16 (165–166)