Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Category:

Юрий Орлицкий. Среда обитания

Вопросы задавала Светлана ВНУКОВА *

С конца 90-х он москвич. А рос в Самаре. А родился в Челябинске-40. Городе, которого не было ни на одной карте мира, и еще мальчишкой он написал по этому поводу: «Я человек без Родины и я // всю эту Землю Родиной считаю». Его родина – Земля, а ареал обитания – поэзия. Впрочем, для поэта и теоретика стиха поэзия – всё.

Юрий Орлицкий
[Spoiler (click to open)]
А вы в Самаре хорошо ориентируетесь.
Бываю часто. А прежде много мотался по городу. Когда работал здесь журналистом. Журналистикой занялся сразу после школы. В МГУ не прошел по конкурсу, и родные помогли мне устроиться в «Красное знамя», многотиражку 4-го ГПЗ. Редактором ее тогда был замечательный Виктор Августович Цильке, из немцев. Он очень хорошо меня принял.
И ребята в редакции были хорошие. Там, например, работал очень талантливый человек Володя Одноралов, молодой поэт, дружил с Ардатовым и в «Комсомольце» того времени активно тусовался. Именно с его подачи в «Красном знамени» у меня вышла первая подборка стихов. Правда, с опечаткой в фамилии. И фотография была сильно отретуширована – практически портрет.
Я в «Знамени» почти год работал. Меня там на спорт бросили. В основном писал о достижениях заводских спортсменов, но был у меня и фельетон – «Одежда в углу зала». Про проблемы штангистов. Хорошие спортсмены, медали завоевывали, а раздевалки нет. Большой вышел фельетон – на полполосы.
Но первый свой гонорар я получил в «Волжской заре». Написал заметку для «Красного знамени», а типография заводская тогда не работала, ребята и говорят: «В «Заре» наши материалы хорошо берут. Про жизнь завода. Отнеси эту свою заметку в «Зарю». Отнес, напечатали, получил 98 копеек. А когда после университета работал в юношеской библиотеке, снова начал активно писать в «Зарю» про события в библиотечной и прочей культурной жизни. Очень хорошо «клепал» информашки. Звонишь, скажем, в ДК Кирова: «Что у вас было на прошлой неделе?» «То-то и то-то». Информашка готова. День в неделю потратишь – 10–12 информашек. «Заря», «Коммуна», «Комсомолец», «Культура», «Самарские известия»... Считай, для всех местных газет писал, пока жил в Самаре.

И все о культуре?
Раз про кибернетиков у меня вышел материал. Мой тогдашний друг, ныне покойный, блестящий математик, работал в политехе, мы с ним в шахматы играли, позвал на кибернетический конгресс, что проходил на берегу Сока. И я написал об этом конгрессе и отнес текст Князеву...

Владиславу Владимировичу, королю самарского фельетона, как его у нас называют, который еще и много сделал для возвращения городу исконного имени?
Я ему за очень многое благодарен. Он курировал меня в «Заре». А по поводу статьи о конгрессе сказал: «Это не для вечерки. Для «Коммуны». Отнеси Шикунову». Владимир Петрович статью взял. Ну это, можно сказать, исключение в моем случае. Я про тему. Пожил на Соку в палатке два дня, и много было выпито с кибернетиками водки, что мешало, конечно, работать, но, тем не менее, сумел и много чего понабраться.
Я в школе хороший был математик, поэтому мне было нетрудно, тогда, по крайней мере, в тему зайти. И, видимо, так зашел, что ребята из политеха сказали: «А давай мы эту твою статью возьмем в качестве предисловия к сборнику». – «Нет, – говорю, – это все-таки не научная, а газетная статья. Не надо». Но в «Коммуне» с тех пор печатался постоянно.
Охотно брали у меня и путевые очерки. Мы с отцом много путешествовали по стране, а еще и с фотоаппаратом. И тоже большие были материалы. И как-то один из бдительных читателей написал на меня донос. Письмо редактору. Гневное. Мол, мы с религией боремся, а он все про церкви и про церкви. И мне говорят: «Пиши ответ сам. От имени редакции». А у меня уже тогда была замечательная книжка американского архитектора по фамилии Линч, в которой автор, помимо прочего, рассказывает об архитектурной и культурной ценности культовых сооружений. Ну, думаю, сейчас я тебя, дорогой читатель, линчую. И ввернул в редакционный ответ несколько выразительных цитат.
Кстати, в «Заре» я вел еще и литобъединение. Сначала просто литературную почту обрабатывал. Потом там собралась группа людей, среди которых был Михаил Эльтерман. Сейчас он в Израиле, а тогда работал инженером на 4-м ГПЗ и писал очень хорошую прозу. Я ее нашел вот в этой почте «Зари». Мне каждую неделю приносили толстенную пачку писем от начинающих писателей и поэтов. Я эти письма читал, отвечал на них, лучшее отдавал в печать. Мне и за это «Заря» какие-то деньги подбрасывала. Но главное, конечно, собственные тексты. Я много писал. У меня об одних только самарских художниках где-то очерков 25.

За работой

И кто из них был самым любимым?
Трудно сказать... Мне очень понравился Вениамин Клецель, единственный, кто забраковал мою статью о нем. Ты, говорит, ничего не понял, я такого не мог сказать.

Ой, и у меня такое было. И не раз. Сами наговорят с три короба, а потом у них – шок.
Но художник Клецель очень талантливый. В шагаловской манере писал, но по-своему. Вадима Свешникова люблю, Галю Суздальцеву... Про театры я тогда тоже писал. В основном про ТЮЗ и кукольный, драму и оперу Аня Сохрина курировала, замечательный журналист.

А театралы как на ваши тексты реагировали? Они ведь такие чувствительные. Я, прям, боюсь про них писать.
О, да! Написал как-то про Лешу Симковича статью...

Разгромную?
Н-е-ет, хвалебную. Леша же отличный актер. Написал, опубликовали, и встречает меня Игорек Данюшин, мы с ним дружили: «Как ты его поддел! Лешку». Думаю, лучше не возмущаться, лучше помолчать, послушать. «Написал, – продолжает восхищаться Игорь, – как он хорошо на сцене двигается. А он же этого совсем не умеет! Поддел так поддел!»
Мы были близкие с Игорьком друзья, пиво частенько пили. У нас же с ним была передача на радио. С банальным названием «Наше наследие», но, судя по откликам, неплохая. Я собирал материал, мы приезжали с Игорьком на радио и записывали сразу четыре-пять передач, впрок. Причем без сценария. Импровизировали. Я рассказывал о писателях, художниках, поэтах, Игорь фрагменты из их произведений читал. А потом брали 12 литров пива и шли к нашему общему приятелю, который как раз на Советской Армии жил. Кстати, купил книжку Галины Торуновой о театре. Там и про Игорька есть.

А вы ведь сами свою личную жизнь устроили, воспользовавшись служебным положением. Вас командировали в кукольный про художника театрального писать, а вы художника обольстили.
Во-первых, я сам себя командировал. А во-вторых, интервью-то я сделал. И его опубликовали.

Я вашу супругу, Татьяну Рассказову, знаю по ее работам для театра «Грань».
Она очень интересный человек. Родилась на Сахалине, училась в Ленинграде, сначала в художественном училище имени Серова, потом в институте театра, музыки и кинематографии. У нее была практика в Тольяттинском театре кукол, оттуда Ренц и пригласил ее в Самару. Ренц заказывал мне инсценировки, их я для него сделал три, и одна из постановок была совершенно блистательная. Еще и потому, что к оформлению ее я привлек моего самарского друга Женю Бабушкина, совершенно гениального художника. Теперь он еще и романы пишет. И такие интересные!

А та статья про Клецеля вышла или нет?
Не вышла, он же был против. Неопубликованные статьи запоминаются лучше, чем напечатанные, замечали? Об одной я очень жалею. Был такой эстонский поэт Яан Каплинский, который в 70 лет начал писать стихи на русском языке. И прекрасные стихи! Что неудивительно: ведь он принадлежал сразу нескольким культурам: эстонской, русской, еврейской, немецкой, польской. Мы к нему приезжали в Тарту из Таллинна вместе с поэтом и переводчиком Игорем Котюхом. Яан преподавал французский в Тартуском университете, и последние годы стали для него просто годами взлета. Издал несколько сборников стихов, стал лауреатом Русской премии и премии Андрея Белого. Интервью я у него брал в тартуском кафе «Париж» недалеко от университета. Открыл его француз, и говорить там положено только на французском. Именно в этом кафе Яан проводил со своими студентами занятия по французскому языку.

С женой, Татьяной Рассказовой

Кстати, о языках. У вас у самого-то какие, кроме русского?
Только английский, и то, что называется, – so so. В Германии или Польше сойдет, а в Англии или Америке я бы рта раскрыть не посмел, хотя учили нас в университете очень неплохо. Но вот недавно мы устраивали в Музее Алексея Толстого вечер моих переводов, и они неожиданно для меня самого оказались с десятка языков.

Вот тоже тема, которая меня занимает страшно. Я про перевод. Что такое переведенный на русский... Ну, скажем, Шекспир. Это Лозинский, или Пастернак, или Маршак. И разве нашего Достоевского Европа читает, когда читает Dostoevsky?
Конечно. Ну представьте себе Достоевского на японском… Хотя, в принципе, очень легко представить. Достаточно вспомнить фильм Куросавы «Идиот». Похоже это на нашего Федора Михайловича?

И никакого не Сэлинджера мы любим, а Райт-Ковалеву. И вы, как я понимаю, работаете с подстрочниками?
Конечно. Я стараюсь передать особенности автора, но прекрасно понимаю, что в любом случае, даже при самом бережном отношении к оригиналу, получится другой текст. Турок, кстати, я много переводил. У них очень хорошая поэзия.

Но как вы понимаете, что она хорошая?
Я был в Турции, представляю, как они живут, каковы их ценности, ментальность.

Но ведь в поэзии всё на очень каких-то тонких основаниях построено...
Вот мне как раз сейчас надо будет читать очередной курс на переводческом факультете – философию перевода. Я студентам прямо так и сказал: «С моей точки зрения, философия перевода – это нонсенс, поэтому я вам буду читать введение в теорию стиха» – то, что я знаю, за что ручаюсь.

В клубе «Поэзия»

Ну это же какой-то глобальный заговор – переводная литература. И в результате этого заговора очень нетрудно бездарность возвести на Олимп и свергнуть с оного по-настоящему даровитого автора. «Но всё осветит, всё, что было, исправит память», – пишет Рыжий, которого я нежно люблю. А тут всё исправит перевод. Или испортит.
Мы в Советском Союзе долгое время считали, что переводы Маршака имеют хоть какое-то отношение к Шекспиру. Но разве это мешало нам наслаждаться сонетами?

Но возможно ли без потерь?
А ведь есть еще и приобретения. «Слово о полку Игореве». Написано на русском языке для русского читателя, который сегодня...

Не понимает там ничего.
Поэтому «Слово» переводят с русского на русский. Представьте себе, например, итальянцев, которые ни слова не понимают в Данте. Но его же никто не переводит на итальянский. Или Петрарку. И Франсуа Вийона никто во Франции не переводит. А ведь средневековые итальянский и французский – это совсем не то, что современные. Получается парадоксальная ситуация. Мы с вами, читая свежие переводы Данте, гораздо ближе к его пониманию, чем соотечественники поэта, которые читают «Божественную комедию» в оригинале. Это очень сложный процесс – литературный перевод. Это процесс диалога…

Культур и языков. Понимаю, но если я вам скажу: я люблю Стайрона...
Я тут же вас спрошу: а в чьем переводе вы его любите? Если, конечно, не читаете его в оригинале. Потому что в переводе это может быть не совсем Стайрон, а может быть и совсем не Стайрон.

В переводе Голышева, конечно. Которого на самом деле я и читаю и в результате люблю, а никакого не Стайрона. И мне остается только сожалеть, что переводчик не дает себе труда написать что-нибудь свое, равноценное блестяще переведенному.
Так пишут. У той же Ковалевой есть великолепная биография Роберта Бернса. Почти все переводчики сами пишут. Я на конференции в Италии познакомился с Асаром Эппелем. Всегда знал его как блистательного переводчика с польского и итальянского. А потом мне попадается в руки его проза. И это великолепная русская проза. Для того, чтобы быть хорошим переводчиком, надо обязательно быть хорошим писателем. Или поэтом.

А легче написать собственное произведение или все-таки перевод?
Кому как. И зависит от ситуации. Как-то у нас с Максимом Амелиным зашла речь о переводе. Он говорит: «Когда у меня нет вдохновения, я сажусь за перевод». Это его как бы подпитывает. Кстати, у многих поэтов есть стихи, посвященные их переводческой деятельности. Начиная c Гнедича, который таким образом подводил итоги своих переводов Гомера. И все в этих стихах обязательно отмечают, какое значение имел для них перевод. Это очень важная творческая процедура. Представляете, перевести «Илиаду»? А Гнедич сел и перевел.

Сколько вам было, когда вас из Челябинска-40 привезли в Самару?
Четыре года. Мы уезжаем, а через год – «чернобыль» на «Маяке» [химкомбинат, где в сентябре 1957 года взорвалась емкость с высокорадиоактивными отходами. От радиационного облучения только в течение первых 10 дней погибли около 200 человек, общее число пострадавших оценивается в 250 тысяч. Территория загрязнения – 23 тыс. км². – С. В.]. Но тогда информации не было никакой. Только слухи. Впервые факт взрыва подтвердили в июле 89-го на сессии Верховного Совета СССР. Это был перестроечный Совет, и были слушания об этой катастрофе, и это были открытые слушания. И, кстати, выяснилось, что и до того были аварии на «Маяке». Отец мой, Борис Евгеньевич, понимал, что это за производство, и категорически отказывался там работать. Он инженер, окончил в Самаре индустриальный институт, и его распределили в Челябинск. Когда они с мамой туда приехали, молодые и красивые, их посадили в машину без окон, везли восемь часов и высадили за колючей проволокой.

Борис Евгеньевич и Юрий Борисович Орлицкие

На самом деле его распределили в Челябинск-40?
И стали уговаривать переучиться на атомщика. Он энергетик. Каждую неделю вызывали и уговаривали. Но отец у меня – кремень. И три месяца не выходил на работу. Сидел в общаге и играл в шахматы. А чем еще там заниматься? Зона практически. Они ему даже зарплату платили, пока уговаривали. А его коллеги, из тех, что согласились стать атомщиками, до сих пор невыездные. А отец стоял на своем, и незадолго до взрыва, а это было уже после смерти Сталина, родители написали то ли Молотову, то ли Маленкову, и их выпустили. И они приехали в Самару. Мама – по первому диплому она медсестра – поступила в мединститут, и я вместе с ней учился. Любимые книжки детства – учебники по медицине, особенно судебной. Выучилась мама на анестезиолога и некоторое время работала в тюрьме. Там больше платили. В районе Зубчаниновки больница тюремная была, и маму часто вызывали ночами на операции. Анестезиолог высшей квалификации. Она и на пенсии работала. Но гематологом. Сначала на станции переливания крови и еще несколько лет в Пироговке.

А приехали родители из Челябинска в Самару, потому что у вас бабушка самарская? А дед – москвич?
Он и в Москве, и в Нижнем жил. А в Гражданскую воевал в Бухаре, и ему просто не дали потом уехать – уже тогда были такие штучки. Денег на дорогу домой не дали. Специалистов не хватало, а дед до Первой мировой, в которой тоже участвовал, был счетоводом на каком-то заводе, поэтому и в Бухаре он работал в банке. Сделал блестящую по тем временам карьеру, стал главным бухгалтером, деньги печатал бухарские. А был холост...

Завидный жених.
«Банкиры» тогдашние меньше дворников получали. Но, тем не менее, – жених. И Костя Паньшин, брат бабушки, который тоже в этом банке работал, решил, что сестра засиделась в девках, 22 ей было, и написал, чтоб ехала в Бухару. 26-й год, и она месяц почти добиралась. Но добралась. Красоты бабушка была необыкновенной, и через год у нее и Евгения Иосифовича, деда моего, родился мой отец. А потом деда перевели в Пянджекент, потом – в Рыбное, дальше – прямая дорога в Москву, но бабушка моя, Вера Александровна, настояла на Самаре.

А она в каком поколении самарчанка?
О, это очень глубоко. У нее здесь много было родственников, например – Хриcтензены.

Да вы что! Я у внучки Юлия Богдановича брала интервью. Нет ее уже. Чу́дная женщина. И удивительной судьбы. В библиотеке Дома ученых работала.
А Светлану Баранову знаете? Альпинистка, одна из основательниц ГМК. Тетка моя. 80 с лишним ей уже, но для меня она по-прежнему Светка. Напротив Дома специалистов жила. Потом там ночной клуб сделали, а жителей отселили, и Светка теперь на Ивана Булкина живет. А о родстве с Христензенами я узнал чуть ли не в 80-е. До этого мне о них никто не рассказывал. Да они и сами, думаю, маскировались: «классово чуждое» семейство.

Хотя все революционеры, включая Владимира Ильича, ходили в библиотеку, что была в доме этого семейства.
По некоей темной и до сих пор не проясненной информации, был в бабушкином роду и некий генерал царской армии Паньшин, о котором тоже, естественно, никто дома не говорил. А вообще родственников тут, как я говорил, много было, она такая самарчанка коренная, моя бабушка. Мы и жили у нее и деда по приезде. По прекрасному адресу: Льва Толстого, 22–12, напротив института связи. А вообще это бывшие конюшни купеческого клуба, с надстроенным в 20-е годы этажом. Дед еще в Гражданскую, бабушки не зная, там бывал. Говорил: «Вот тут мы коней своих привязывали и шли в штаб [Фрунзе, 16, здание Губернской земской управы, в 1919 году в этом здании был штаб 4-й армии и Южной группы войск Восточного фронта. – С. В.]». Дед и в Самаре стал работать «банкиром», а время было такое, что...

В трепете жили? Читала интервью, которое ваша одногруппница Людмила Белкина брала у вас для «Самарских судеб», и так поняла, что был в семье страх ареста.
Не то чтобы в трепете, но никакой уверенности в том, что тебя участь сия минует, конечно же, не было. Потому что людей-то забирали. Знакомых в том числе. И как-то бабушка спросила деда: «И ты можешь не вернуться?» Дед сказал: «Запросто». Люди, которые были хотя бы при минимальных должностях, отлично это понимали. Но жизнь при этом продолжалась. Дед жил, работал и на пенсию вышел главным бухгалтером Промбанка.

Так вы золотая молодежь, получается?
Какая «золотая молодежь»? Говорю же, «банкиры» тогда были другие совершенно. Хотя старых бухгалтеров в городе знали и долго помнили. Тем более что фамилия нечастая, а он же финансовые документы подписывал. Ну и получаешь где-нибудь гонорар, а кассир тебе: «Вы к Евгению Иосифовичу какое-то отношение имеете?» И это при том, что человеком дед был совершенно не светским. Жил спокойную, тихую жизнь в крошечной и очень неудобной двушке. И центрального отопления там долго не было, при мне печки ломали, и сортир во дворе, и вода там же – колонка. Потом, правда, кран в коридоре второго этажа появился.
Но место красивое. У нас там было дерево такое, наклоненное, где кошки гуляли. «Кошачья дорога» мы его называли. Ну и рядом Волга, к которой вела прекрасная улица Льва Толстого, Струковский сад рядом. Завтра буду выступать в Струковском [На фестивале «Время читать» Ю. Б. представлял только что вышедшую книгу «Стихосложение новейшей русской поэзии».С. В.], стал выяснять, где именно. Руководитель Центра поддержки и развития чтения областной библиотеки Софья Сыромятникова говорит: «До козла и направо». Вот я очень хорошо эту географию помню, потому что в детстве зимой мы прямо у центрального входа садились на санки и ехали через весь парк. Буквально через весь.
А на Толстого мы долго жили впятером, вот в этой маленькой «двушке», но когда дед уходил на пенсию, ему дали комнату в коммуналке на Чапаевской, и они с бабушкой туда переехали. И отец с ними жил, когда с мамой расстался. До тех пор, пока «Гидропроект» не дал ему квартиру на Мориса Тореза. Он в «Гидропроекте» начальником отдела был. Чернобыльскую АЭС проектировал, в частности. Системы водоснабжения и канализации. Все время по стране мотался: Волгоградская ГЭС, Чебоксарская… Когда Нурекскую проектировал, побывал на родине своей, в Бухаре. С ним было очень интересно, и я у него чуть ли не все вечера проводил. Сидели, разговаривали. А у него же и библиотека была прекрасная, дед еще начал собирать. Потом отец включился, и это основа моей нынешней библиотеки, в которой сейчас 33 тысячи томов.

При том, что в те времена раздобыть хорошую книжку трудновато было.
По-разному. Собрание сочинений можно было заполучить в основном по подписке. А так-то в магазинах книжки были. До сих пор покупаю изданные в 50-е годы. Огромное количество книг выходило, и интересных, и всё это лежало практически. Нет, понятно, что Пастернака с предисловием Андрея Синявского можно было только с рук купить и стоил он 50–60 рублей.

Месячная зарплата если не медсестры, то нянечки точно.
Но покупали. А продавцов, конечно, гоняли – довольно мягко: Пастернак под запретом не был. Это не ксероксы самиздатовские, не Ницше и не Фрейд, за которых могло прилететь. Хотя и их можно было приобрести. Такое, конечно, никто открыто не демонстрировал, а Пастернака даже и не прятали. У меня есть очерк «Букинистическая юность» в первом выпуске «Самарских книжников». Я там об этом подробно рассказываю. Мы часто с отцом в столицы ездили и по два чемодана книг всякий раз привозили. В Москве и в Питере много тогда было букинистических магазинов, и многие сохранились. В Самаре же было два – второй на Безымянке. Мы и туда ездили регулярно.

Но тот, что на Ленинградской, интересней. Практически клуб.
Я и об этом пишу. И о том, какое влияние на меня оказали мои старшие товарищи, Володя Тарсуков прежде всего. Замечательный филолог и до сих пор, по-моему, в Университете Наяновой преподает. Старше меня лет на пять. Он жил на Фрунзе, я к нему ходил – у него уже тогда отличная библиотека была. Тогда он в пединституте учился, университета еще не было, а в педе был такой доцент Бобров, и вот Володе досталась библиотека Боброва, очень хорошая, и на базе этой библиотеки он и создал свою. Недавно Володю в Кошелев выслали: дом на Фрунзе начал разваливаться.

И что же рекомендовали продвинутые книжники начинающим?
Редкости, прежде всего. Ну и все то, что обязательно должно быть в библиотеке каждого человека. «Вот, – говорили, – смотри: лежит Плиний. Плиния надо купить обязательно».

Серия «Литературные памятники»? Человек, от которого я унаследовала эту серию, довольно драматично ее доставал.
В свободной продаже этой серии действительно не было. До тех пор, пока в Самаре на проспекте Ленина не появился магазин «Академкнига». Но и там не всё можно было купить. Помню, студентами мы ходили к ректору с коллективной петицией, чтобы нам разрешили подписаться на «Дневник писателя» Достоевского. Подписка была ограничена служебным пользованием, и от нас требовали подтверждения, что мы филологи и нам это необходимо «по службе». Человек восемь нас было, Татьяна Казарина в том числе. Ректор подписал письмо, и в магазине нам выдали карточки, по которым потом мы «Дневники» и получили.

У меня есть одно из последних изданий. Читаешь и думаешь: ну ничего не меняется! Технологии только. А человек – каким был, таким и остался. Прямо по Ницше: вечное возвращение.
Как биологический вид человек настроен на выживание. А механизмы выживания – они одни. Культура, конечно, нравы смягчает. Несколько.

Не едим друг друга.
Во всяком случае, не каждый день.

* Член Союза журналистов России, «Золотое перо губернии».

Продолжение следует.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 25 ноября 2021 года, № 22 (219)
Tags: Культура Самары, Литература
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment