Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Category:

Человек радио

Окончание. Начало в № 18 «Свежей газеты. Культуры» за 2021 год.
https://www.facebook.com/permalink.php?story_fbid=5184235258260060&id=100000209123326

Вопросы задавала Светлана ВНУКОВА *

Легенда.
Все эти дискотеки внове были, и поэтому людям запомнились. В «Согласии» тоже у нас была очень популярная дискотека. Мы из университета в «Согласие» переехали, кафе на Полевой. И когда шли туда готовиться к выступлению, видели очередь за билетами. Ну, очень было приятно, чего говорить.

Павел Маргулян

[Spoiler (click to open)]
Сейчас там милиция.
А была гостиница «Театральная», и нашими там были два этажа. На первом – бар и столики, на цокольном – танцы. Но у нас там не только дискотеки были, но и творческие встречи. У нас там Виктор Цой был с концертом, и мы показывали фильм «Игла», который только что вышел.
Да множество интересных людей в «Согласии» тогда побывало. Через дорогу же Дворец спорта, и мы всех, кто туда приезжал на гастроли, вылавливали и тащили к себе. С Пугачевой договорились! Но у нее в этот день умерла мама, и Алла Борисовна сказала: «Ребята, вы понимаете, я не могу».
А однажды, помню, устроили вечер для поклонников хард-рока. Во Дворце спорта до этого группа «Круиз» выступала, и фанаты устроили там настоящий погром. А почему? Энергия у них накапливается во время концерта, и нужно выплеснуть. А во Дворце спорта не потанцуешь. Ну и выплеснули по окончании. Много имущества попортили. А у нас – танцы два-три часа под хард-рок. В результате они из «Согласия» без сил выходили и говорили: «Спасибо, ребята. А то нас гоняют отовсюду, не признают».
Мы и фестивали проводили в «Согласии». Фестивали дискотек. Из Горького диджеи приезжали, из Прибалтики. Из Болгарии, помню, парень был. Народу нравилось. И вот в «Согласии» уже появились какие-то нормальные деньги. Хотя значительную часть мы по-прежнему тратили на развитие. Но к концу 80-х работать становилось все трудней и трудней. Криминальная обстановка настолько ухудшилась, что мы вынуждены были на входе милиционеров с дубинками ставить. Ну а потом у нас начали отбирать помещение. Я в «Звезде» пытался что-то делать. На туристических теплоходах наши ребята развлекали народ...

Крышу вам не предлагали?
Не успели предложить – я уехал в 91-м. А до этого на областном радио немного поработал. Пригласили вести музыкальную передачу для подростков. Минут 30–40 о тенденциях в современной музыке рассказывал. К этому времени уже начали появляться FM-радиостанции. И на первых, естественно, работали диск-жокеи, люди, которые знали, как пользоваться микрофоном, что в него говорить и как говорить. И меня тоже позвали на какую-то создающуюся радиостанцию. Но я сказал: «Вы опоздали, ребята, я уже подал документы на выезд». Но все мои коллеги – Костя Лукин, Саша Голубев, Слава Конаков, Александр Шугаев и многие, многие другие – работали на радио.

А вы до сих пор работаете. Только в Израиле. Отец первого русскоязычного радио Израиля, как про вас у нас говорят.
Коммерческого, надо бы уточнить, потому что государственное вещание там существовало уже давно. А поначалу я в Израиле фактически чернорабочим работал. Первые четыре года. На киностудии. На складе, где брали в аренду свето- и видеоаппаратуру для художественных фильмов, которые снимались в Израиле. Это крупная студия, ее называют израильским Голливудом, и на ее базе снимался, например, «Рэмбо 3» – там события разворачиваются в Афганистане, а в Израиле, в пустыне, соответствующие природные виды. Помню, как-то чиним на складе прожекторы, заходит владелец студии Йорам Глобус и говорит: «Ребята, познакомьтесь, это мой друг Чак Норрис». Йорам был продюсером многих фильмов с Норрисом, а тут водил его по своей студии, показывал владения. А я к этому времени уже изучил иврит и все оборудование для кинопроизводства и понял, что становлюсь очень ценным работником и рискую задержаться на этом складе на всю оставшуюся жизнь. И при первой же возможности уволился.

И что это была за возможность?
Знакомый пришел и сказал: «Я тут организую дискотеку в одном иерусалимском ресторане, не хочешь присоединиться?» И я присоединился. Это же единственное, что я умел делать по-настоящему – организовывать и вести дискотеки. Ну и мне важно было уйти со склада светоаппаратуры. Знакомый вскоре сошел с дистанции: «Я подсчитал – не могу пойти на такой риск». Я сказал: «А я пойду» – и взял ссуду. Но очень скоро понял, что не бизнесмен. Что прогораю. То есть люди-то на дискотеку шли. Русскоязычная молодежь в основном. Но там же кроме дискотеки был ресторан с очень большой арендной платой. А мне еще ссуду выплачивать. Доходило до того, что я зарплату жены вкладывал в это дело. С полгода где-то промучился и решил, что всё: надо из этого дела уходить.

В никуда ушли?
Я тоже так думал, но недели за две до того, как пришел к хозяину помещения прощаться, у меня в кабинете нарисовался человек, который сказал: «Не хотите ли разместить рекламу вашего ресторана на нашем радио?» Я говорю: «На каком?» А я уже видел себя на радио и даже пытался попасть на государственное, но там не оказалось вакансий. Он говорит: «Радио «Седьмой канал». Я о таком даже не слышал, но на всякий случай поинтересовался: «А работники вам не нужны?» Он говорит: «Это не ко мне» – и назвал человека, к которому нужно обратиться. Я обратился, и меня взяли на работу.

И что вы там вели?
Ничего поначалу не вел. Я там техником был, нажимал кнопки. А потом вел программы какие-то музыкальные. Но через четыре года мне и там надоело. Это радио принадлежало религиозным поселенческим кругам Израиля, а для них главной была идеология. Поэтому на радио далеко не все люди были профессионалами, и у меня в связи с этим то и дело возникали конфликты. Мне в работе важны мельчайшие детали, и любой непрофессионализм в эфире меня расстраивал. Я пытался себя уговорить. Ты, говорил я себе, отвечаешь только за то, что ты делаешь, а не за всё радио, но уговорить себя у меня не получалось. К тому же это радио периодически закрывали власти. Власти радио закрывали, лоббисты его отбивали...

А за что закрывали? За религиозный экстремизм?
У этого радио не было лицензии – передатчик стоял на корабле, который бороздил нейтральные воды. На ВВС, кстати, тоже было радио, которое работало полупиратски: вещало с нейтральных вод. Британское правительство с ним боролось, но безрезультатно. Потом осознало, что если ты не можешь победить, то надо...

...организовать и возглавить.
Типа этого, но нас решили дожать, поскольку в какой-то момент обнаружили передатчик не на корабле, а на суше. Меня даже в прокуратуру вызывали, хотя я к трансляции отношения не имел. Микрофон, кнопка, музыка – вот и вся сфера моей ответственности. Но нервы-то потрепали, и я решил, что это отличный повод с этого радио уйти. И ушел. Уже достаточно известным в Израиле. Когда я пришел на это радио, рейтинг радио был 7 % среди русскоязычного населения. А через 5 месяцев вырос до 29. То есть я это радио-то немножко оживил. Надо, конечно, учитывать, что это было всего лишь второе радио в стране. Государственное и вот это, полупиратское. Но рост популярности налицо. Ушел и устроился на станцию, которая очень кстати возникла. Она называлась «Спутник», но тоже была пиратской, и ее через три месяца начали закрывать за пиратство. И опять меня хватали и тащили в суд и к социальному работнику на собеседование. Но все – и судья, и полицейские, и соцработник – понимали, что перед ними не преступный элемент, а интеллигентный молодой человек, который не представляет опасности для окружающих, и сами же полицейские рекомендовали дело против меня закрыть. Главным образом потому, что наказывали в основном владельцев радио. Ведущих по закону наказать было довольно трудно.
Так я остался вообще уже безо всякой работы и решил, поскольку мне терять нечего, предложить себя самым главным людям по части радио. К тому времени в Израиле открылись уже 15 местных FM-радиостанций. Руководила ими контора, которая называется Второе управление телерадиовещания. Я записался на прием к замдиректора этого управления, даме, которая отвечала как раз за радио. Пришел, она говорит: «Вы кто и откуда?» – «С пиратского радио, – говорю, – можете звонить в полицию, но до того, как полицейские приедут и наденут на меня наручники, ответьте мне на один-единственный вопрос: у вас в стране уже миллион русских, почему вы не открываете радио для русскоязычной аудитории?» Она сказала: «Садись», и мы с ней два часа говорили.
В итоге выяснилось, что в управлении и сами всё понимают и хотели бы открыть, но нет свободных частот. Надо обращаться в министерство связи. И я пошел записываться на прием к министру. А что мне терять? Подъехал к зданию министерства, присел на скамейку и стал думать, что скажу министру, если он скажет, что и у него нет частот. Я понимал, что не смогу квалифицированно возразить и что мне нужно привести к министру специалиста, который докажет, что частоты в стране есть. Пока я думал на эту тему, сидя на скамейке возле здания министерства связи, мне позвонила коллега с «Седьмого канала», где я работал, и сказала: «Ты видел сегодняшние «Вести»?» В то время это была самая в Израиле популярная русскоязычная газета. Я говорю: «Нет, не видел. А что?» – «Там объявление. Пишут, что создающейся русскоязычной радиостанции требуются сотрудники».

На Abbey Road

Надо же!
Видимо, у меня какая-то связь с Верхами. Иначе я никак не могу объяснить такого рода совпадения. Естественно, я побежал в ближайший газетный киоск, купил «Вести», прибежал домой, где у меня уже была какая-то автобиография, подкорректировал, отправил, через несколько дней мне позвонил владелец радиостанции. Он получил штук сто автобиографий, но мой послужной список его заинтересовал более прочих, он мне позвонил первому, мы с ним поговорили, и он сказал: «Давай, в воскресенье приезжай ко мне».
Я приехал, мы с ним поговорили уже очно, он убедился, что впечатление, которое я произвел на него в телефонном разговоре, не было обманчивым, мы договорились о том, сколько я буду получать денег (сумма оказалась много меньше той, на которую я рассчитывал), и он сказал: «Вот кабинет, вот телефон, автобиографии, которые я получил вместе с твоей, через три месяца мы должны начать вещание». Но так как я уже имел представление о том, что такое радио и что такое радиорынок Израиля, то довольно быстро сформировал формат этой радиостанции. Набрал людей из тех, что прислали автобиографии, и тех, что работали на пиратских радиостанциях и были мне знакомы. Пригласил, прослушал тех, кого не знал, и 14 октября 2001 года мы вышли в эфир под названием «Первое радио».

Получается, что вы отмечаете два юбилея в этом году. Собственный и собственного детища. Это вы хорошо подгадали. Ну или те, которые Наверху. Хотя что такое разница в месяц с точки зрения вечности! И название у радио тоже правильное.
Первое, потому что других коммерческих русскоязычных радиостанций на тот момент не было. Мне, правда, пришлось хозяину, который говорит на иврите, доказывать, что название нормальное. У него очень долго не получалось ни выговорить это слово, ни принять. Я ему говорил: «Давид, положись на меня. Название будет работать».

А что его смущало?
Так говорю же: не мог выговорить и хотел такое название, которое было бы понятно и израильтянам, и англоязычным, и русским. Но в конце концов я его убедил. Вообще, название не столь уж и важно. Название играет роль короткий период, а потом роль играет то, что и как ты делаешь.

Забила вас в поисковик YouTube – огромное количество ссылок, и по какой ни пойдешь – сплошная политика.
У меня на «Первом» есть радиошоу двухчасовое, формат которого позволяет говорить далеко не только о политике. Мне радиослушатели на эту передачу пишут СМС, теперь уже и вацапки пишут, и в «Фейсбуке» пишут, задавая таким образом темы для передачи, а это самые разные темы. Тематических ограничений нет. Единственное табу – отношения России и Украины. Наложил его пару лет назад, потому что количество злобы и ругани просто зашкаливало, и я никак не мог остановить этот поток. Три года пытался – бесполезно. И сказал: «Всё, больше мы на эту тему не говорим».

Я и не предполагала, что и для израильтян это такая больная тема.
Зависит от того, когда человек сюда приехал. Основная масса – в начале 90-х, и вот эту массу взаимоотношения Украины с Россией интересуют постольку-поскольку, а некоторых не интересуют вовсе. Но есть люди, которые приехали не так давно, они не освоили иврит, они смотрят кто русское, кто украинское ТВ и начинают спорить в моем эфире, кто прав, а кто виноват. Поначалу я эти споры допускал, но люди не могли успокоиться, переходили на оскорбления, и пришлось ввести цензуру на это дело.

А так-то цензуры у вас нет.
В Израиле есть только один вид цензуры – военная: список определенных тем, касающихся армии, публикации на которые требуют согласования. Политической цензуры нет и не может быть. У нас сегодня одна партия у власти, завтра – другая. Какая может быть цензура? Хотя опять же некоторые приехавшие из Советского Союза или из России убеждены, что цензура есть. «А-а-а, вы об этом не говорите, вам, наверное, не разрешают!» И их не переубедить. А бывает, пишут: «Вы говорите это за деньги. Говорите потому, что вам за это платят». И этих тоже не переубедить. Они, видимо, считают, что по-другому не может быть. А я могу гордиться тем, что меня в моей программе никто и никак не ограничивает, от слова «абсолютно». Есть только мой внутренний цензор, который определяется законами журналистской и общечеловеческой этики.

Есть в России радио, похожее на ваше?
Нет. В Москве, например, около 60 радиостанций, и они все разбиты по форматам. Так и должно быть. «Эхо» – разговорное радио, «Европа плюс» – развлекательное музыкальное. Есть радио джаз-музыки, рок-музыки, релакс-музыки. У нас этого нет. Я говорю о станциях, которые работают на русскоязычную аудиторию. У нас всего три таких станции, и они пытаются удовлетворять самые разные предпочтения.
Собственно, на этом я и строил концепцию «Первого». У владельца задача – зарабатывать деньги, и я исходил из того, чтобы привлечь максимально большую аудиторию, поэтому у нас смешанный формат: и политика, и музыка, причем и развлекательная, и классическая, и есть программы, где крутят шансон. Чего у нас только нет. На нормальном радиорынке такого не бывает.

Павел Маргулян – телеведущий

А что касается политики, то я на местном ТВ вел политическую передачу, где подводил итоги работы Кнессета за неделю, и так начал в израильской политике разбираться, что меня то и дело поднимают по этим вопросам самые разные СМИ. Стараюсь активно участвовать в жизни журналистской корпорации. Участвую во всеизраильских журналистских конференциях, в деятельности Всемирной организации русскоязычной прессы, которая работает под эгидой ТАСС, каждый год проводит свои конференции и каждый раз – в какой-то другой стране. Эти форумы собирают издателей русскоязычных газет, журналов, руководителей радио–, ТВ-компаний из десятков стран мира, от Арабских Эмиратов и Монголии до Америки. Про Европу я уж и не говорю. Был несколько раз в журналистском пуле израильских премьеров во время их визитов в Москву, на встречах и с Медведевым, и с Путиным. Оказалось, что в Кремле тоже есть свой овальный кабинет. Живи я другой жизнью, никогда бы туда не попал.

На форуме Всемирной организации русскоязычной прессы в Шанхае

Не самая скучная у нас профессия, да. Но требовательная. Нужно быть постоянно в тонусе. Держать, как говорится, руку на пульсе. И вам, по моим ощущениям, это удается. С таким воодушевлением говорите о профессии!
Мне не наскучило мое дело, и я стараюсь держать себя в форме. Стараюсь бывать на всех журналистских тусовках, на всех лекциях, семинарах, на встречах с политиками, с юристами, судьями, военными, полицейскими обязательно бываю. Надо быть в курсе. Тем более что и сама профессия развивается, особенно мощно с появлением соцсетей, блогосферы.

Читаю вас в «Фейсбуке». Интернет, интеллектуальные системы для радиожурналистики благо? Или все-таки зло?
Моя теория такая: пока не будут созданы самоуправляемые машины, радио будет жить. Когда создадут – надеюсь, что это будет не очень скоро, – по радио будет нанесен тяжелый удар: люди в машине будут смотреть видео. Но обратите внимание, сейчас стали очень популярны подкасты, у подкастов как бы вторая жизнь начинается. Большинство СМИ имеет свои подкасты. На все актуальные темы. А это тоже фактически радио, аудиоинформация. Так что, возможно, будущее за коллаборацией. У моей радиопрограммы «П. М.» есть одноименная страница в «Фейсбуке», и я туда ставлю то, что не успеваю дать в эфире. У меня там почти 40 000 подписчиков, и минимум половина – не из Израиля. Если правильно использовать соцсети, они будут тебя дополнять, а не конкурировать с тобой.

Есть такая передача, я ее как раз на YouTube смотрела, называется «Недетские детские вопросы». На эти вопросы там взрослые отвечают. Вопросы чудные, и я решила некоторые позаимствовать. Мальчик спрашивает, лет пяти: «Кто я?» Как бы вы, Павел, ответили на этот вопрос?
Человек радио. Я, кстати, часто думаю, что же у меня на первом месте – семья или радио. Когда начинал создавать радиостанцию, дело доходило до фанатизма. Я совмещал сразу несколько должностей: был и программным директором, и музыкальным редактором, и ведущим. Приходил домой в 3 часа ночи в полубессознательном состоянии и как-то поймал себя на том, что пытаюсь открыть почтовый ящик посредством автомобильной дистанционки. И однажды меня пронзила мысль: время, которое я мог бы провести с детьми, а провел на радио, мне уже никто не вернет. Я его потерял, это время. Потерял навсегда, и если я и дальше буду таким образом себя распределять, то не увижу, как растут мои дети. И я попытался совместить и то, и другое.
Дети выросли, и радио опять вышло на первый план, я отдаю ему и соцсетям большую часть своего времени. Я опять, как двадцать лет назад, человек радио. Именно радио, потому что с микрофоном работают в разных сферах. Вообще, есть два типа людей с микрофоном. Есть те, кто должен обязательно видеть глаза своих слушателей, а когда человек радио говорит в микрофон, перед ним – стена. Нет людей, которые заряжали бы тебя энергией. Но без энергии никак. И человек радио ее получает. Он ее чувствует через воздух, через эфир. Это немножко другой человек микрофона, чем тот, что выступает с микрофоном со сцены. Я был свидетелем, когда у людей с громадным опытом говорильни в микрофон, оказавшихся в радиостудии, наступал блэкаут. Они не знали, о чем говорить. Глаз перед тобой нет – и ступор. А еще особенность радио в том, что это прямой эфир. На телевидении можно отшлифовать, отгримировать, перезаписать. У нас практически нет записей. Сказал – и обратно уже слово не возьмешь.

Банальный вопрос, но очень сильно выручает. О чем я вас не спросила, а вы бы, беря у себя интервью, спросили обязательно?
Я как бы известный человек в русскоязычной среде Израиля, и мне периодически на эфир присылают вопросы обо мне. На что я говорю: «Вот когда буду делать творческий вечер с собой, вот тогда отвечу на все эти ваши вопросы. А сейчас эта программа не обо мне, а для вас». Но здесь-то речь как раз обо мне, так что…
А можно не вопрос, а сразу ответ? Я из тех людей, которые не выбрасывают в мусор ту часть своей жизни, что провели в России, в Советском Союзе, в Самаре в моем случае. Репатриантская среда очень разная, в ней немало тех, кто разделил свою жизнь на «до» и «после», и они знать ничего не хотят о жизни «до». Для них она перестала существовать. Для меня она существовать не перестала. У меня в России остались друзья, в Самаре главным образом, и именно в Самаре я нашел то единственное дело, которое мое. Я не представляю, чем бы еще я мог заниматься. Меня природа создала для этой работы. И определилось это в Самаре, за что я ей благодарен.

Павел Маргулян и Александр Астров. 30 лет спустя в Будапеште

* Член Союза журналистов России, «Золотое перо губернии».

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 7 октября 2021 года, № 19 (216)

Tags: Культура Самары, СМИ, Самарская диаспора
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment