Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Categories:

Человек и его мозаика извечных страхов

Сергей ГОЛУБКОВ *
Рисунок Сергея САВИНА

Страх в человеческой жизни бесконечно разнообразен. Он может иметь разную природу – физиологическую, психологическую, социальную; он может быть нормальной эмоцией и эмоцией явно патологической. Наличие страшного в повседневной социальной жизни (его объем, степень распространенности и укорененности) может стать выразительным индикатором общественного благополучия или, напротив, досадного неблагополучия. Многообразны формы проявления страха у животных и человека. Разнообразны и формы художественного воплощения страха в искусстве.

Существует огромное число жизненных явлений, которые становятся причиной того или иного страха. Типология ликов страха чрезвычайно велика. Безусловен и вполне понятен испытываемый каждым человеком страх смерти. Лев Толстой в своей этико-философской и религиозной итоговой книге 1910 года «Путь жизни» размышлял об этом страхе смерти и пытался объяснить естественность финального перехода из пространства жизни в иное пространство:


[Spoiler (click to open)]«Животное умирает, не видя смерти и потому не страдая от страха ее. За что же человеку дано видеть ожидающий его конец и почему он кажется ему так ужасен, что раздирает его душу иногда до того, что заставляет убивать себя от страха смерти? Не могу сказать, отчего это, но знаю, для чего: для того, чтобы сознательный, разумный человек переносил свою жизнь из жизни телесной в жизнь духовную. Перенесение это не только уничтожает страх смерти, но делает ожидание смерти чем-то подобным чувству путника, возвращающегося домой. <…> Если смерть страшна, то причина этого не в ней, а в нас. Чем лучше человек, тем меньше он боится смерти. Для святого нет смерти».
В начале ХХ века Владимир Гиляровский отозвался на премьеру спектакля по пьесе Льва Толстого «Власть тьмы» эпиграмматическим трехстишием: «В России две напасти: внизу власть тьмы, а наверху тьма власти».
Дмитрий Мережковский еще в 1906 году в знаменитой статье «Грядущий Хам» размышлял о трагической участи русской интеллигенции, находящейся между этими двумя тьмами, стихиями, безднами. Он писал об опасности мещанского измельчания, вспоминал слова Герцена о «самодержавной толпе сплоченной посредственности»: «Мироправитель тьмы века сего и есть грядущий на царство мещанин, Грядущий Хам. У этого Хама в России – три лица. Первое <…> – лицо самодержавия, мертвый позитивизм казенщины. Второе <…> – мертвый позитивизм православной казенщины, служащий позитивизму казенщины самодержавной. Третье лицо будущее – под нами, лицо хамства, идущего снизу – хулиганства, босячества, черной сотни – самое страшное из всех трех лиц».
Эти три лица Хама угрожали уникальности и свободному проявлению человека, осознающего себя Личностью.
Испуг перед жизнью, боязнь реальной действительности – это фактически сквозная чеховская тема. Боязнь реальности включает страх перед быстротекущим временем, страх возможного испытания опасностями (войны, катастрофы, природные бедствия). Нередко это и страх перемен, страх нового, еще непонятого. Да, новое нередко может быть чревато разрушением, смертью. И человека душевно подтачивает боязнь печальных новостей.
Маяковский в лирике периода Первой мировой войны призывал: «О закройте глаза газет!»
Как обычно говорят, лучшие новости – это отсутствие новостей. Неизведанное рождает безотчетный страх и недоумение.
Вспомним строки рассказа «Такыр» Андрея Платонова: «Заррин-Тадж села на полу кибитки в недоумении перед чужбиной. На родине она с шести лет собирала хворост и отсохшие сучья в горных рощах Хорасана для своего господина, у которого жила за пищу два раза в день. Там жизнь была привычна, и годы юности проходили без памяти следа, потому что тоска труда стала однообразна и сердце к ней притерпелось. Лучшее время – то, которое быстро уходит, где дни не успевают оставлять своей беды».
***
Человек достаточно остро переживает страх недоверия, отсутствия искренности. Не случайно опубликованная в декабрьском номере журнала «Новый мир» за 1953 год статья Владимира Померанцева «Об искренности в литературе» стала своеобразным знамением времени, первым шагом на пути преодоления страхов эпохи тоталитаризма.
В сознании творческого человека всегда в той или иной степени присутствует страх непонимания, непризнания, что весьма болезненно для ранимой, чувствительной души. Порой это подспудный страх, прикрываемый манифестируемой внешней гордыней. У Арсения Тарковского есть примечательное стихотворение «Поэт», запечатлевшее память от встречи с Осипом Мандельштамом:
Эту книгу мне когда-то
В коридоре Госиздата
Подарил один поэт;
Книга порвана, помята.
И в живых поэта нет.
Говорили, что в обличье
У поэта нечто птичье
И египетское есть;
Было нищее величье
И задерганная честь.
Как боялся он пространства
Коридоров! Постоянства
Кредиторов! Он, как дар,
В диком приступе жеманства
Принимал свой гонорар.
И далее Тарковский пишет еще об одном страхе поэта:
Гнутым словом забавлялся,
Птичьим клювом улыбался,
Встречных с лету брал в зажим,
Одиночества боялся
И стихи читал чужим.
Так и надо жить поэту.
Я и сам сную по свету,
Одиночества боюсь,
В сотый раз за книгу эту
В одиночестве берусь.
История искусства показывает, что репутацию человек получает, бывает, совершенно случайно. Слава – дама, действительно, весьма капризная и своевольная. Иногда ей просто способствует счастливое стечение обстоятельств. Есть два разных понятия: успех и удача (когда просто по-настоящему повезет!). Любая творческая личность не застрахована от возможной неудачи. Наряду со страхом материального разорения, бездомности, нищеты обретает особую пронзительность страх творческого разорения, унылого бесплодия, внутренней саморастраты.
Булат Окуджава выразил это в таких примечательных строках:
Отчего ты печален, художник –
живописец, поэт, музыкант?
На какую из бурь невозможных
ты растратил свой гордый талант?
На каком из отрезков дороги
растерял ты свои медяки?
Все надеялся выйти в пророки,
а тебя занесло в должники.
Словно эхо поры той прекрасной,
словно память надежды былой –
то на Сретенке профиль твой ясный,
то по Пятницкой шаг удалой.
Так плати из покуда звенящих,
пот и слезы стирая со щек,
за истертые в пальцах дрожащих
холст и краски, перо и смычок.
Такой страх влечет за собой иногда сопутствующую боязнь показаться смешным. Отсюда порой избыточно серьезное отношение к самому себе, выступающее своеобразной кольчугой самозащиты.
А есть еще и страх самого себя, своей слабости, безволия, наконец, безумия. Вспомним пушкинские строки:
Не дай мне бог сойти с ума.
Нет, легче посох и сума;
Нет, легче труд и глад.
***
Во всех этих разновидностях страха есть очень важный общий компонент – ожидание чего страшного. Стефан Цвейг писал: «Страх – хуже наказания. В наказании есть нечто определенное. Велико ли оно или мало, все лучше, чем неопределенность, чем нескончаемый ужас ожидания».
Хронически испытываемый личностью страх меняет поведение человека, делает его алогичным. Человек становится жалким рабом паники, он теряет способность рационально рассуждать. Вспомним поведение Лисовича в романе Булгакова «Белая гвардия», прячущего на внутренней стороне столешницы ассигнации, совершенно абсурдны и алогичны его слова: «Никто не догадается, все в городе так делают».
Могут быть два страха, связанные с осознанием человеком своего места в социуме: страх оставленности, вселенского одиночества, сиротства в самом широком значении этого слова; и, напротив, страх совершенного, беспредельного растворения в массе, обезличивания, бессмысленная потеря себя в «икре голов», в равнодушном людском множестве.
Существуют самые различные способы преодоления страха. Истовый трудоголик оглушает себя беспрестанной работой, заслоняя возможные тревожные душевные импульсы. Кто-то уходит в вещизм, в потребительство, превращая накопление материальных ценностей в некий спасительный заслон. Вещи в таком случае создают иллюзию относительной защищенности, стабильности положения.
Аналогично и карьеристское тяготение к должностям, которые позволяют избавиться от страха быть незамеченным. За этим стоит парадоксально-смехотворная боязнь быть просто человеком как таковым (так сказать, «голый» человек: без постов, званий, официального статуса). К этому можно отнести и стремление обрасти многомерными человеческими связями, погружение в социальные сети по пресловутому принципу «Не имей сто рублей, а имей сто друзей». И всегда есть неизбежный страх потерять все это, лишиться своего места в социуме.
Вспомним эпизод из повести Юрия Трифонова «Дом на набережной», когда главный герой Вадим Глебов мучительно перебирает в сознании варианты собственного поведения в связи с предложением публично выступить против своего научного руководителя. Профессор Николай Васильевич Ганчук подвергается травле. И организаторы этой гнусной кампании решают использовать в качестве своего наиболее убедительного аргумента выступление Глебова как аспиранта Ганчука. Так сказать, громкое, демонстративное отречение ученика от своего учителя. И Вадим вместо того, чтобы сразу безоговорочно отказаться от такого сомнительного предложения, чисто рационально взвешивает, как ему поступить. Прийти и выступить «за», выступить «против», выступить ни «за» ни «против», не прийти совсем. Таким образом, в сферу интуитивно ощущаемых нравственных чувств вступает унылый голый расчет, за которым стоит элементарный страх потерять свое место в социуме, утратить под ногой надежную ступеньку на восходящей карьерной лестнице.
«Но ведь Николай Васильевич честнейший, порядочнейший человек, вот же в чем суть! И напасть на него – значит, напасть как бы на само знамя порядочности. Потому что всем ясно, что Дороднов – одно, а Никвас Ганчук – другое. Иногда малосведущие спрашивают: в чем, собственно, разница? Они просто временно поменялись местами. Оба размахивают шашками. Только один уже слегка притомился, а другому недавно дали шашку в руку. Поэтому, если напасть на одного, это вроде бы напасть и на другого, на всех размахивающих шашками. Но это не так. Все же они делают разные движения, как пловцы в реке: один гребет под себя, другой разводит руки в стороны. Ах, боже мой, да ведь разницы действительно нет! Плывут-то в одной реке, в одном направлении. Тут просто вот что: навсегда расстаться с Соней. С ее любовью. А ведь – это такая невозвратимость, такой горький отлом души: лишиться любви к себе хотя бы одного человека… И не только, не только! Тут будет со всех сторон: и проклятие, и держание рук за спиной, чтобы, не дай бог, не оскверниться рукопожатием. Потом кто-нибудь пришлет телеграмму: «Поздравляем с высокой наградой – тридцатью сребрениками имени Грибоедова». На всё это можно наплевать. Потому что он получит вдруг такое ускорение, что отлетит далеко-далеко, те исчезнут с его горизонта, сгинут навеки со своими улыбочками, презрением, своими прекрасными шорами на глазах. Не видеть того, что все уже решено с Ганчуком! Спасать его – всё равно что грести против течения в потоке, в котором несутся все. Выбьешься из сил, и выбросит волною на камни. Неужели один страх – оказаться вдруг на камнях, в крови, с переломанной ключицей? Тогда не догадывался о страхе. Ведь страх – неуловимейшая и самая тайная для человеческого самосознания пружина».
За всеми этими самооправданиями героя, его внутренними успокаивающими тревожную совесть монологами стоит именно этот страх выпасть в одночасье из потока жизни, стать «никем» в глазах окружающих.
Порой человек пытается преодолеть подстерегающую его опасность погрузиться во всеобщее забвение с помощью забавной «приватизации» истории, при этом совершенно забывая о россыпи мудрых арабских пословиц: «Не говори громко о себе, пусть другие о тебе хоть тихо скажут»; «Кто хочет казаться большим – маленький»; «Венец мужества – скромность».
Ничтоже сумняшеся, человек стремится создать удобный автомиф, увлекается сочинением мемуарных текстов, в которых акцентирует читательское внимание на своей особо значительной роли в социокультурном процессе, фиксирует мельчайшие подробности своего жизненного опыта, имеющие значение чаще всего только для него самого.
Мы подобные явления наблюдаем повсеместно. Стареющие эстрадные звезды оплачивают услуги журналистов, чтобы те напоминали о существовании былых кумиров. Казалось бы, цельная творческая биография человека уже сложилась, из большой истории искусства имя никак не выкинешь, что еще надо? Нет, берет верх тщеславная суетность, изнанкой которой выступает все тот же страх сгинуть в пучине сиюминутной, сегодняшней безвестности. История искусства историей, а хочется жить здесь и сейчас. И взор затягивает пелена ревности, когда на эстраду выходят новые (молодые, черт возьми, у них все впереди!) персоны и срывают аплодисменты, становясь кумирами нового времени. Ох, как не хочется делиться славой и не хочется верить избитым словам, что под солнцем всем места хватит! Именно этот разъедающий душу грех себялюбия имел в виду Станиславский, когда говорил: «Любите искусство в себе, а не себя в искусстве».
Преодоление такого страха безвестности может приобретать форму безудержного коллекционирования внешних знаков внимания. И тогда на стену рабочего кабинета того или иного деятеля вывешивается бессчетное число грамот, дипломов, сертификатов, а квартира превращается в музей.
***
Страх можно заговорить, можно вполне разумно объяснить причины его возникновения, обнаружить свое понимание. Прав был Анатоль Франс, отметивший однажды: «Тревожит то, чего не понимаешь». Объясненное, в самом деле, уже не так страшно. И напротив, как сформулировал Стивен Кинг: «Если страх нельзя выразить словами, он непобедим».
А Лев Толстой видел способ преодоления страха смерти во всепоглощающей любви: «Любовь уничтожает не только страх смерти, но и мысль о ней. <…> Старушка-крестьянка за несколько часов до смерти говорила дочери о том, что она рада тому, что умирает летом. Когда дочь спросила: почему? – умирающая отвечала, что она рада потому, что зимой трудно копать могилу, а летом легко. Старушке было легко умирать, потому что она до последнего часа думала не о себе, а о других».
Заполоняющий душу человека страх приводит к изменению его социального поведения. Можно наблюдать крайности поведенческих метаморфоз. Тут и отшельничество, своеобразная добровольная робинзонада, сознательный уход от общества. Тут и возникающее с возрастом ограничение связей с людьми, тяготение иной личности к герметизации персонального бытия.
Можно наблюдать и совершенно обратное: безудержное странничество, азартное накопление калейдоскопически пестрых внешних впечатлений, осуществление давних и еще не осуществленных мечтаний, исполнение которых все время откладывалось. Проживаемое человеком время приводит и к пересмотру ценностной шкалы, причем порой к пересмотру радикальному. И как следствие – самоограничение в быту, аскетизм, иное отношение к обиходным мелочам.
Суетная действительность, многоголосие пестрой толпы подталкивают человека к пониманию досадной инфляции слов, избыточного многоглаголания, к сознательному погружению в немногословность, в содержательное молчание. Конечно, неисправимые «тусовщики» продолжают упиваться общением, шумными застольями, компаниями. Этим они, возможно, стремятся заглушить страх наступающей старости, неизбежного физического оскудения, близости смерти.
Понятно, что социальное поведение человека напрямую зависит от структуры общества, от функционирования отдельных его элементов. Чрезвычайно важен уровень демократизации, наличие внимания (не на словах, а на деле!) к обычному человеку, понимание ценности каждого, ощущение многомерного социального симфонизма. В настоящее время, увы, стало господствовать искаженное толкование понятия «элита», когда совершенно безнадежно путаются подлинно глубинная, основанная на силе духовных аргументов авторитетность той или иной личности и внешняя авторитарность, опирающаяся на бездуховные аргументы силы (власть, должности, деньги, созданные пропагандой и рекламой образы и модели).
Поведение личности зависит от интереса социума к участию отдельного человека в общественной жизни, интереса искреннего, результативного, а не только декларируемого. С различными широковещательными декларациями у нас как раз все в порядке, однако огромное количество деклараций вопреки известному закону диалектики отнюдь не переходит в желанное качество. И ответной реакцией на игнорирование социумом мнения отдельного человека становится его инертность. Ведь активное социальное поведение личности возможно лишь в условиях широкого диалогизма, заинтересованного общения всех слоев социума на равных (и по вертикали, и по горизонтали!), а не в условиях директивно-административного монологизма, когда общение идет только по вертикали на языке инструкций и циркуляров, которые «спускают сверху». Ощущая свой естественный страх быть неуслышанным, непонятым, невостребованным, отвергнутым, отдельный человек отвечает демонстративным равнодушием и уходит в себя, в свое параллельное существование. И понять его в такой ситуации можно.

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 23 сентября 2021 года, № 18 (215)
Tags: Литература, Философия культуры
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment