Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Categories:

Кухня как дух времени

Я – из того поколения, что мешалось между родительских ног, когда они на кухнях вели бесконечные разговоры о вечном и сиюминутном со своими бессчетными гостями. Понимать я тогда был в состоянии ничтожную малость услышанного, но когда я всё-таки выцыганил у Миши ФАЕРМАНА книжку его воспоминаний, фрагменты, посвященные Кухонным сидениям, всколыхнули воспоминания, и я попросил свою коллегу по кафедре Ирину КОЛЯКОВУ порассуждать о феномене «советская кухня». Без ее заметок Мишины мемуары – очень личные и очень эмоциональные – будут, как мне показалось, не до конца поняты. Ирина согласилась – и вашему вниманию ее эссе и фрагменты из книги воспоминаний Михаила (я вывесил их в Сети сегодня утром).

Ирина КОЛЯКОВА *
Рисунок Сергея САВИНА

Цифровизация жизни совершила революцию коммуникаций, породила новые повседневные практики и ритуалы, втолкнула человека в иное культурное, информационное пространство. Поколение цифровых кочевников иначе воспринимает информацию, меняя и логику критического мышления. Новые реалии изменили представление о местах и пространствах, на понимании которых строилась история. В этих условиях остается уповать на память о событиях, ритуалах и значимых местах.


[Spoiler (click to open)]
Для трапезного российского менталитета это особенно характерно. Интересным и во многом знаковым пространством, иллюстрирующим многие исторические, культурные и идеологические изменения ХХ века, была кухня.
Намек на сложность и глубину понимания культурного пространства кухни встречаем еще в словаре. У Ожегова читаем: «Кухня – 1. Отдельное помещение (в доме, квартире) с печью, плитой для приготовления пищи… 4. перен. Скрытая сторона какой-н. деятельности, чьих-н. действий: «Посвятить кого-н. в свою кухню».
На протяжении ХХ века отношение к этому пространству и его функции часто менялись. До 1917 года кухня – это утилитарное пространство, связанное в основном с приготовлением пищи, скрытое от глаз посторонних. Послереволюционный коммунальный быт новой коллективной повседневности изменил вид и конструкцию этого помещения: в коммунальных квартирах кухня стала общим пространством, в котором и готовят, и стирают, и умываются, и сушат белье, конфликтуют, подслушивают, выводят на чистую воду тех, кто съел чужие щи, и делятся последними запасами. В 1930–1940-е гг. кухня – важное пространство коммуникаций для советского человека. «Мы с тобой на кухне посидим, сладко пахнет белый керосин», – писал Осип Мандельштам в 1931 году.
Советская кухня не просто утилитарное помещение, это пространство фиксации и передачи культурной памяти. Теория культурной памяти Я. Ассмана описывает культурную память как непрерывный процесс, в котором социум формирует и поддерживает свою идентичность посредством реконструкции собственного прошлого, в котором «прошлое сворачивается в символические фигуры, к которым прикрепляется воспоминание»; таким коллективным воспоминаниям-идентичностям «присуща торжественность, приподнятость над уровнем повседневности».
Социокультурное значение кухни как пространства, отражающего развитие идей, ценностей и ритуалов, находит объяснение и в концепции «мест памяти» Пьера Нора. По его мнению, «местами памяти» могут быть не только географические точки, но также события, люди, здания, традиции, которые окружены особой символической аурой, выполняют символическую роль напоминания о прошлом, придающего смысл жизни в настоящем.
«Места памяти» возникают как сопротивление угрозе разрушения памяти, поддерживая чувство продолжения истории. Отсюда такое большое значение придавалось и придается образам, связанным с «местом»: например, у Евгения Евтушенко: «В нашенской квартире коммунальной кухонька была исповедальней».
Изменение представления о кухне как «месте памяти» стало следствием исторических коллизий, которые переживало советское общество во второй половине ХХ века.
ХХ съезд партии, речь Хрущёва «О культе личности и его последствиях» привели к тому, что в сознании интеллигенции сложилось представление о готовности власти к диалогу с обществом. Декларировав отказ от тоталитаризма, подтвердив политической реабилитацией граждан намерение оздоровить ситуацию в стране, партийное руководство вдохновляло граждан с оптимизмом ждать перемен, основанных на новых ценностях толерантности, уважения иной, отличной от собственной точки зрения, ответственности за судьбу страны, готовности к жертвенному служению правде. «Совесть, Благородство и Достоинство – вот оно, святое наше воинство», – провозгласил лозунг надежд Б. Окуджава.
Роль самого деятельного субъекта диалога взяла на себя литературная общественность: критики, поэты, писатели, которые воспринимали свою эпоху как эру нравственного возрождения. Время стремилось к самоидентификации и находило самоопределения: «оттепель» (И. Эренбург) – для эпохи, «пятидесятники» (В. Иоффе) и «шестидесятники» (Ст. Рассадин) – для поколения.
Кухня в жизни советского человека, несмотря на начало реализации жилищной программы, – всё еще пространство коммунальное и в большей степени утилитарное. Надежды на диалог с властью, свое право на высказывание советский чело-век вполне реализовывал в форме открытых писем, студенческих диспутов и, конечно, публичных чтений, начало которым было положено в 1958-м на открытии памятника Маяковскому в Москве.
В событийном плане начальный период «оттепели» напоминал качели: от репрессий (травля Пастернака, разгром выставки художников в Манеже, «воспитательные меры» в отношении Вознесенского, Аксёнова) до поддержки (открытие «Современника», «Таганки», появление журнала «Юность»). «Оттепель» оказалась совсем не «весной свободы», на открытый диалог власти и общества надеяться перестали.
В повседневной культуре это породило феномен интеллигентских кухонь, соединивших черты литературного салона и политического диспута. Кухня становится пространством, где реализуется потребность советского человека высказаться и быть услышанным, не привлекая ненужное внимание системы.
Для такой социокультурной трансформации пространства кухни уже имелись и инфраструктурные возможности: кухня как место для посиделок и разговоров появляется вместе с «маленковками» и «хрущевками», когда начинается расселение коммуналок. Теперь на кухне не умываются – для этого есть ванная, но размеры типовой «хрущевской» кухни невелики, и это усиливает камерность и даже сакральность кухонных диспутов.
Людмила Алексеева вспоминала об этом так: «Людей как прорвало, они стали говорить друг с другом, даже со встречными на улице – такой был отложенный спрос на общение. Именно тогда начались эти безумные московские компании: те, кто жил в это время, помнят, мы только и делали, что ходили из компании в компанию. Моя университетская подружка сказала тогда: мы не сопьемся, мы стреплемся. Потому что пили мало (на большую компанию одна бутылка на вечер), а разговоры были чуть не до утра. Говорили, говорили, говорили, говорили».
Несостоявшийся диалог власти и общества сместился внутрь своей среды – в пространство единомышленников.
В 1970-х постулат, предложенный ЦК КПСС обществу, – построение развитого «зрелого» социализма, который нуждается лишь в «совершенствовании», – не получил у трудящихся искреннего отклика и понимания. В конце 1970-х обозначился рост критических, негативных настроений в отношении политики партии, номенклатуры и советских чиновников.
Именно отсутствие открытого общественного обсуждения политических и социальных вопросов привело к тому, что «советский человек, боясь сказать что-то лишнее, был приучен обсуждать насущные проблемы через слухи, сплетни, кухонные разговоры, политические анекдоты». И кухня становится удобным и понятным местом рефлексии. Кухня как чувство места, формирующее отношение человека к пространству, где происходит идентификация человека с близкой ему интеллектуальной и ценностной средой. Чувство места определяется не столько физическими параметрами, воспринимаемыми человеком, сколько уверенностью в том, что у каждого места есть своя особая, только ему присущая, локальная ценность, определяемая часто как дух места.
По мере того, как этот дух места набирал силу, пространство кухонь становилось тесным, и в 1980-е разговоры на интеллигентских кухнях превращаются в квартирники, посиделки в художественных мастерских, котельных. Они совсем не обязательно про политику: темой их становятся альтернативная музыка, новая иностранная литература, кинематограф, дефицитные вещи. Но можно сказать, что отечественный андеграунд родился на советской интеллигентской кухне 1960–70-х.

* Кандидат исторических наук, доцент кафедры социологии и культурологии Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 26 августа 2021 года, № 15–16 (212–213)
Tags: Культура повседневности
Subscribe

  • Наука логики и логика науки

    Герман ДЬЯКОНОВ * Ах, обмануть меня не трудно. А сам-то я рад ли обманываться, как утверждает Пушкин? Сегодня будем говорить о тех случаях,…

  • Точность – «вежливость плюс»

    Герман ДЬЯКОНОВ * Некоторые из людей, далеких от естествознания, обычно удивляются, когда узнают, что существует только одна точная наука,…

  • Вычисляя ранг «Матрицы»

    Герман ДЬЯКОНОВ * Рисунок Сергея САВИНА Знаменитый Илон Маск в 2016 году оказал на скучающую мировую общественность шокирующее…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment