Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Categories:

Бурная жизнь Ильи Эренбурга

Татьяна ЖУРЧЕВА *

Жизнь каждого человека извилиста и сложна, но, когда глядишь на нее с высоты, видишь, что есть в ней своя скрытая прямая линия.
Илья Эренбург. «Люди. Годы. Жизнь»

Есть в жизни каждого читающего человека книги, которые читаются и перечитываются всю жизнь. В моей жизни таких несколько. Одна из них – «Люди. Годы. Жизнь» Ильи ЭРЕНБУРГА.


[Spoiler (click to open)]
Его имя запало мне в память задолго до того, как я начала сама его читать. В 1962–1967 годах издавалось собрание сочинений Ильи Эренбурга в 9 томах. В последних двух была напечатана полностью книга «Люди. Годы. Жизнь», уже нашумевшая, известная по публикациям в «Новом мире», ставшая одним из главных литературных событий этого отнюдь не бедного на события времени.
Книжки в те времена были в дефиците. Раздобыть подписку на собрание сочинений – огромная удача. Отец – великий книгочей – собранием сочинений Эренбурга дорожил чрезвычайно. А последние два тома особенно берег и не раз перечитывал. Я сама прочла и эти тома, и другие существенно позже, но уже тогда осознала, что лаконично оформленные серые книжки – одна из главных ценностей нашей домашней библиотеки.
***
Илья Эренбург, может быть, в большей степени, чем любой из его современников, вместил в себя свою эпоху во всей ее сложности, многогранности и противоречивости. Он родился в 1891 году, когда начинала ломаться русская жизнь и рождался русский модернизм. Отрочество совпало с тревожным началом ХХ века, с разочарованиями и ожиданиями, с ростом революционных настроений.
В гимназии, где учился Эренбург, действовала подпольная большевистская организация, и он был одним из самых деятельных ее участников. Кстати, первый его революционный наставник – Бухарин, с которым у Эренбурга сохранились добрые отношения вплоть до гибели Николая Ивановича в 1938-м и о котором он много и благодарно пишет в своей книге, хотя тогда, в 60-е, Бухарин всё еще оставался «врагом народа» – его реабилитируют только в 1988-м.
Семнадцати лет он оказался в эмиграции, ходил на лекции и собрания, встречался с Лениным и другими большевистскими лидерами, строил планы нелегального возвращения в Россию, чтобы делать революцию. Именно в революции ему виделся единственный способ самореализации и обретения свободы не только для всего человечества, но прежде всего для себя самого. Искусство же таило угрозу этой свободе: «Я боялся всего, что может раздавить человека: меня тянуло к искусству, и я его ненавидел».
Тем не менее, искусство победило. Подавило ли оно его или, напротив, помогло обрести свободу? Наверное, и то, и другое случалось в его долгой жизни. Потому что, даже отойдя от партийной работы, фактически прервав все свои отношения с политической эмиграцией и даже разочаровавшись в ней, он никогда не прятался от реальной жизни.
***
Десять лет эмиграции, скудных, голодных, стали для недоучившегося гимназиста лучшей школой – и жизненной, и художественной. Он изъездил (когда были деньги) и исходил пешком (когда денег не было) чуть не всю Европу. Рядом с ним в бедных комнатках, за столиками в парижских кафе жили, писали стихи и картины Гийом Аполлинер, Макс Жакоб, Пабло Пикассо, Амедео Модильяни, Фернан Леже, Диего Ривера… Список тех, с кем он был знаком, дружил, общался в течение этих десяти лет, можно продолжать и продолжать. Спустя годы, уже в статусе советского писателя, он по-прежнему оставался своим и для Пикассо, и для Риверы, и для многих других. Этим охотно пользовалась власть, и, может быть, это сыграло свою роль в том, что он, вопреки всякой логике, пережил и 20-е, и 30-е, и 40-е и умер все-таки своей смертью в 1967-м.
Там же, в Париже, истоки разнообразия его занятий, его интересов, его, может быть, порой поверхностных (он сам это признавал), но весьма обширных познаний об искусстве, о философии, о людях. Прежде всего – о людях. Недаром именно это слово стоит первым в названии его главной книги.
Для заработка начал заниматься переводами и журналистикой. Писал, главным образом, для московских газет, где его печатали и откуда присылали небольшие гонорары, несмотря на статус политического эмигранта, которого, вернись он на родину, ждала бы тюрьма. Трудно представить что-либо подобное в советское время, да и в постсоветское тоже.
Серьезную журналистскую школу прошел Эренбург в годы Первой мировой войны. Вместе с корреспондентами французских и иностранных изданий он выезжал на фронт и описывал свои впечатления о войне, о жизни и быте воюющей Франции в статьях и заметках для русских газет.
***
«Стихи я начал писать неожиданно для себя». Спустя более полувека старый, опытный человек безжалостно оценивает подражательные и беспомощные первые свои стихотворные опыты. Но 18-летний мальчик в стихах искал спасения от одиночества и сомнений, от раздирающих душу противоречий и тоски по дому.
Первая попытка напечатать стихи провалилась: редактор журнала «Аполлон» известный критик Сергей Маковский посоветовал автору выбрать другую профессию. И он было смирился с этим суровым приговором. Однако «вдруг почувствовал, что стихи поселились во мне, их не выгонишь, и я продолжал писать».
В 1916 году он издал свою первую книжку – «Стихи о канунах», на которую откликнулся Валерий Брюсов. И не только упомянул в обзоре, а написал личное письмо, признав в молодом поэте пусть младшего, но собрата. После «Канунов» были и другие книги, о которых критика отзывалась в основном благосклонно.
Обратившись к прозе, Эренбург не расстается со стихами. Хотя, по его собственному признанию, был большой перерыв с 1924-го по 1937-й год. И лишь в Испании, во время войны, вдруг «неожиданно, как некогда, начал шевелить губами и сочинять стихи <…> потому, что нужно было сказать о настоящем». Потому что «стихами можно сказать то, чего не скажешь прозой».
Вот только одна цитата:
Будет день, и прорастет она –
Из костей, как всходят семена, –
От сетей, где севера треска,
До Сахары праздного песка,
Всколосятся руки и штыки,
Зашагают мертвые полки,
Зашагают ноги без сапог,
Зашагают сапоги без ног,
Зашагают горя города.
Выплывут утопшие суда,
И на вахту встанет без часов
Тень товарища и облаков…
О войне написано много стихов – пронзительных, трагических, может быть, более совершенных, чем эти строчки, но в них поражает предчувствие, предвидение того, о чем тогда, в 1940 году, еще никто не думал: каждая война имеет свое начало, ни одна война не имеет конца.
***
«Эренбург – поэт пророческих видений, поэт гневного сарказма, циничный и стыдливый, грубый и нежный, жестокий и жалостливый, в своих религиозных исканиях всегда находящийся на грани разрыва с искусством вообще и только против воли остающийся в границах поэзии, которые всегда стремится переступить, почти презирая себя за то, что он еще поэт. Он наделен безжалостно четким ви́дением действительности, которая постоянно прорывается и разверзается под его взглядом, он реалист и мистик подобно испанским поэтам – монахам средневековья». Так Максимилиан Волошин писал в 1919 году об Эренбурге, недавно вернувшемся из эмиграции, мучительно переживавшем хаос революции и гражданской войны. Прозорливый критик и внимательный читатель Волошин увидел всю противоречивость натуры Эренбурга, отразившуюся в его поэзии. А через два года появился первый роман – «Необычайные похождения Хулио Хуренито и его учеников».
В 20-е годы он пишет одну книжку за другой, очень быстро и, как кажется, легко. Но если вчитаться, за легкостью стиля, отточенностью фразы, за иронией и экспериментами с формой – мучительные размышления, осознание необходимости сделать, наконец, выбор.
Он не забыл своей большевистской юности, но пришедших к власти большевиков долго принять не мог. Хотя в конце концов смирился, потому что другие показались еще хуже. Разрушенная, искалеченная мировой войной Европа переживала свой закат (первый том «Заката Европы» Освальда Шпенглера вышел в 1918 году), но и Россия виделась ему скорее «во мгле», как Герберту Уэллсу. «Хулио Хуренито» как раз об этом и о том, что случится дальше: Эренбург раньше, чем кто бы то ни было, предсказал появление германского фашизма и Холокост.
Странно, но книга понравилась Ленину. То ли сыграли свою роль сентиментальные воспоминания о восторженном мальчике, увлеченном революцией, то ли он, уже не совсем здоровый к тому времени, не всё понял, а может, наоборот, понял слишком много – кто сейчас это знает. Да и была ли эта история на самом деле или это один из многочисленных мифов?
Так или иначе, книга вышла и имела успех. Ее, правда, изрядно ругали – и за идеологическую невыдержанность, и за художественные промахи. Юрий Тынянов увидел в Эренбурге эпигона Андрея Белого. Более благожелателен был Виктор Шкловский. Кстати, именно Шкловский назвал его «Павел Савлович», имея в виду евангельского Савла, который, уверовав в Христа, стал его апостолом по имени Павел. Шкловский, как до него Волошин, тоже увидел внутренние противоречия, мучившие Эренбурга.
Вся его проза 20-х годов – о необходимости и трагической невозможности выбора, о близкой смерти. Замыкает этот ряд «Бурная жизнь Лазика Ройтшванеца» (1927), история о бедном гомельском портном, который по нелепой случайности попадает из страны в страну, из тюрьмы в тюрьму. Несчастный простак, он вынужден становиться плутом, чтобы хоть как-то выжить. И только мудрые притчи, которых он знает великое множество, как-то скрашивают его горестную жизнь, хотя и не спасают от несчастий. И нет ему места нигде, даже в земле обетованной, где он, наконец, умирает. «Спи спокойно, бедный Ройтшванец! Больше ты не будешь мечтать ни о великой справедливости, ни о маленьком ломтике колбасы», – завершает автор свое повествование.
Это единственный роман Эренбурга, который никогда вплоть до 1989 года не печатался в Советском Союзе. Забавную историю поведал в комментарии к роману Яков Фрезинский. В 1934 году на одном из неофициальных правительственных приемов на даче Максима Горького к Эренбургу по очереди подходили члены Политбюро и высказывали свое мнение о «Лазике». Ворошилов и Калинин хвалили, но упрекнули за антисемитизм. Каганович хвалил, но тоже упрекнул – за еврейский национализм. Поистине – книги имеют свою судьбу.
***
Эренбург – один из очень немногих, для кого в железном занавесе были оставлены персональные маленькие щелочки. Его назначили образцово-показательным советским писателем-интеллигентом-евреем (три в одном), который должен был представлять за рубежом советскую культуру, демонстрировать добрую волю, гуманизм и интернационализм советской власти.
Не сразу, но он смирился с такой ролью, принял правила игры. Бенедикт Сарнов объясняет этот компромисс так. К концу 20-х годов в Италии, а затем и в Германии активно развивается и обретает все большую силу фашизм. Хорошо знавший Европу и европейских политиков Эренбург не верил (и, как оказалось, был прав), что в Европе найдутся силы, способные фашизму противостоять. Выбирая между Гитлером и Сталиным, он выбрал последнего. И потом до конца жизни выполнял принятые на себя обязательства лояльного гражданина и советского писателя.
К началу 30-х годов он, судя по всему, утратил всякие иллюзии и окончательно простился с образом интеллигента в романе «День второй» (1931), посвященном Кузнецкстрою – грандиозной стройке первой пятилетки. Центральный герой Володя Сафонов, интеллигентный, рефлексирующий юноша, от отчаяния, от осознания невозможности стать частью трудовой массы, полноправным строителем нового мира кончает жизнь самоубийством.
Примерно в то же время и, по сути, о том же Юрий Олеша написал свою «Зависть».
И Пастернак:
И разве я не мерюсь пятилеткой,
Не падаю, не подымаюсь с ней?
Но как мне быть с моей грудною клеткой
И с тем, что всякой косности косней?
В общем, «сдача и гибель советского интеллигента» (название книги Аркадия Белинкова об Олеше) состоялись, на смену ему пришли совсем другие люди. Не обязательно худшие, просто другие. А Эренбург написал еще несколько вполне соцреалистических, умело сделанных, но совершенно неинтересных романов. Все они прочно забыты, кроме последнего – «Оттепель» (1956), давшего название короткой, но прекрасной эпохе.
Главным делом второй половины его жизни стала публицистика, поистине блестящая, активная общественная деятельность и стихи для себя.
***
Последние десять лет Эренбург посвятил своей главной книге, в которой воплотил и талант прозаика, и общественный темперамент, и внутренние противоречия, и стремление понять себя, свое время, своих современников. «Мы слишком часто бывали в размолвке с нашим прошлым, чтобы о нем хорошенько подумать», – так он написал в первой вступительной главе. И дальше: «Когда очевидцы молчат, рождаются легенды». Он взял на себя нелегкий труд очевидца, осознавая всю меру субъективности своих воспоминаний и своих суждений. Избежать субъективности нельзя, ее можно компенсировать только честностью. И он честен в этой книге, насколько это позволила ему внешняя и внутренняя цензура. Он вернул из небытия десятки имен, снял хрестоматийный глянец с классиков, оживил и приблизил к нам далекую историю, пытался, сколько мог, донести правду о репрессиях, о Холокосте, о советском антисемитизме. Но и о радости жизни, об искусстве, о дружбе и любви.
Как знать, может быть, именно в этом и есть весь смысл и главный сюжет его непростой, действительно бурной и полной опасностей жизни: быть очевидцем, способным размышлять над прошлым, чтобы понять настоящее и не страшиться будущего.

* Кандидат филологических наук, литературовед, театральный критик, доцент Самарского университета, член Союза театральных деятелей и Союза журналистов России.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 26 августа 2021 года, № 15–16 (212–213)
Tags: История, Литература
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment