Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Category:

Почему мы перестали слышать Блока?

Валерий БОНДАРЕНКО *

В августе исполнилось 100 лет со дня смерти БЛОКА. Не то чтобы при абсолютной тишине. Где-то как-то откликнулись. Но понятно, что Блок – не герой нашего времени. И, в общем, жаль. Попробую объяснить, почему.


[Spoiler (click to open)]
Был такой русский философ – Федор Степун, он прожил в эмиграции довольно длинную жизнь, лет на 30 с лишним пережил Александра Александровича Блока. Он говорил, что все, у кого есть хоть какой-то слух, понимают, что Блок – великий поэт. Я бы огрубил: все, кто хоть что-нибудь слышит, понимает, что Блок – великий поэт. Вопрос в том, что мы слышим сегодня. А Блока слышат очень немногие, к сожалению. Со слухом у нас что-то случилось – так же, как со зрением и с обонянием. С приходом ковида.
Блок, конечно, был существом исключительным. Первую половину жизни он представлялся каким-то чудом.
Очень характерен эпизод с Елизаветой Кузьминой-Караваевой, женщиной тоже удивительной, которой Блок посвятил стихотворение «Когда вы стоите на моем пути…». Она впоследствии стала матерью Марией, признана святой зарубежной русской православной церковью, умерла в концлагере. Они подружились с Блоком в 1908 году, в ту пору ей было 15 лет. Спустя годы она писала, что у нее было чувство, что Россия – больная, измученная, истоптанная – вдруг родила ребенка, и его нужно лелеять, потому что через этого ребенка возможно какое-то чудо и спасение для России в том числе. Не то чтобы повсеместно, но очень у многих в то время было такое чувство по отношению к Александру Блоку.
В то время, когда Александр Александрович чувствовал себя уже очень плохо и существовал в каком-то трагическом одиночестве и чудовищном непонимании даже со стороны великих людей, у них с Елизаветой Кузьминой-Караваевой была договоренность, что каждый раз, проходя мимо его дома, она будет заглядывать в окна квартиры Блока. Он определил ей такую дистанцию, ему было важно, что кто-то вот так его охраняет. Этот ритуал она исполняла целый год: приходила, смотрела наверх, видела свет. Всё, Блок там.
Это часть второй стороны мифа. Как рассуждал великий русский философ Лев Исаакович Шестов: где родился Христос? В самом заброшенном месте самой заброшенной провинции. И, тем не менее, чудо случилось там. Отголосок этого мифологического мышления есть в сюжете с чудо-ребенком Блоком, которого создала Россия на грани гибели.

Но чудо-ребенок вырос, и начались следующие чудеса. Чуковский вспоминал, что Блок мог написать 8–10 стихотворений сразу, без правки. Мгновенно. Они просто лились через него. И те, кто был близок Блоку, смотрели на это, открыв рот. Вообще считалось, что поэзия просто рождается где-то и поэт – это некий медиум, и вот этот медиум протранслировал 700 стихов о Прекрасной даме.
Хотя, надо сказать, он не был единственным. Чудеса все поэты Серебряного века показывали. Константин Дмитриевич Бальмонт писал так же, никогда ничего не исправлял.
Блок был исключительно чуток к музыке и всё мерил музыкой. Различные жизненные ситуации он определял как «музыкальные» или «немузыкальные». Я теперь часто думаю об этом про себя. Вот появись здесь Блок, он определил бы эту ситуацию как музыкальную или не музыкальную? И о том, что слышал музыку революции, он тоже говорил, безусловно. Этот человек каким-то образом существовал между мирами, сразу в нескольких мирах. И был вот этот восторг, что линия не прервалась и вслед за Пушкиным, Лермонтовым родился вот он.
Но потом, как это и бывает по законам трагической драматургии, возникает момент, когда его перестают понимать.
Блок боготворил Станиславского, который, с его точки зрения, создал несколько чудес, – речь, конечно же, о постановках чеховских пьес. Но вот поэт приносит, читает Станиславскому пьесу «Роза и крест» и в дневнике записывает: «Читать пьесу мне было особенно трудно, и читал я особенно плохо, чувствуя, что Константин Сергеевич слушает напряженно, но не воспринимает… Печально все-таки всё это. Год писал, жил пьесой, она – правдивая… Пришел человек чуткий, которому я верю, который создал великое (Чехов в Художественном театре), и ничего не понял, ничего не «принял» и не почувствовал. Опять, значит, писать «под спудом».
В никуда, в какое-то пустое пространство. И это в то время, когда живы великие философы, со-настроенные, казалось бы, с Блоком. И это непонимание Блока – оно и сейчас висит над нами.
Абсолютной стала драма непонимания в отношениях с драматургией Блока. У нас не знают, как ставить его пьесы. В случае с названием «Роза и крест» люди просто не понимают, о чем речь и что эти символы символизируют. А потеряв понимание, мы же не сможем Блока читать: он будет совершенно непонятен.
***
Случилось то, что случилось: Блок написал поэму «12». От Блока отвернулись почти все. В мемуарах Зинаиды Гиппиус есть эпизод, где они случайно встретились в трамвае, и Блок предложил ей подать ему руку. Протягивая руку, она ответила: «Лично – да... Общественно – никогда». Очень многие были настроены не подавать Блоку руки.
Считалось, что он ступил на какую-то дорогу кощунства. Все обсуждали последние строки поэмы: «В белом венчике из роз / Впереди – Исус Христос». Но сам Блок, похоже, был просто ошеломлен этой поэмой, потому что он ее написал так, как в юности писал стихи о Прекрасной Даме. То есть она сложилась сразу вся. И на вопрос: «Почему Иисус Христос?» – сам он говорил: «А я и не знаю». Он об этом говорил, как вспоминают современники, в какой-то глубочайшей растерянности. Он понимал всю суть этих обид, но так написалось. Конечно, надо жить в ту эпоху, чтобы понимать, какой раскол был между людьми и что значила такая поэма для самого Блока. Поэма считалась почти преступлением.
Но мне всегда представлялось, что Блок был гораздо честнее многих. Почти всех. Ведь это он поразительным образом написал то, на что рискнули очень немногие: ну вы же звали революцию, вы обращались к безднам, заклинали духов, чтобы они явились и стерли эту проклятую Российскую империю. Ну вот духи явились. Вы добились своего. И чем вы теперь огорчены? Что-то не так? Вы себе это по-другому представляли?
Вся эпоха была больна этой революцией. Она выносила чудовище, и все удивились, что родился дьявол: вроде бы совсем другое замышлялось.
И, конечно, эта страшная смерть. Большевики не выпустили Блока на лечение за границу. Горький хлопотал, но ничего не вышло. Блок задыхался. И эта смерть станет символичной. Об этом он говорил незадолго до смерти, и про него скажут, что Блок умер от недостатка воздуха, в прямом и переносном смысле. Исчез воздух.
Вроде всё как всегда. То же небо, опять голубое. Тот же лес… А вот не тот же воздух. Он исчез.
В Петрограде говорили, что перед смертью Блока месяц из его окон раздавались крики. Он умирал страшно. И с его смертью родился миф о том, что август – страшный для России месяц. Ахматова будет мыслить об этом времени как о «черном августе». И в ее жизни это будет подтверждаться. Спустя три недели был расстрел Николая Гумилева. В августе в истории нашей страны много неприятного происходило.
Мы ко всему относимся лично. Я не могу относиться к Блоку как литературовед. Это мне кажется дикостью. Как литературовед ты можешь взаимодействовать с его текстами, а к Блоку – относиться только личностно, любить его или не любить, или любить как-то особенно. И вот мне за него всегда было страшно обидно, потому что, в общем, Елизавета Кузьмина-Караваева оказалась права: действительно, каким-то небывалым образом появился этот чудо-ребенок и, действительно, с ним начали происходить колоссальные несчастья.
«Тебе улыбнется презрительно Блок – трагический тенор эпохи», – напишет Ахматова.
Надо сказать, что с какого-то момента в дневниках, в письмах и в личных встречах он всё время совершенно настаивал на том, что эту трагическую участь надо принять. Многие тогда не понимали, о чем это он, но Блок в этом отношении был как герой греческой трагедии.
***
Я всё время пытаюсь по мере возможности об этом рассказывать. Когда читаю лекции, меня часто сбивают на «что хотел сказать автор». Наш любимый вопрос еще из эпохи развитого социализма. Автор обязательно хотел что-то сказать и не нашел никакого другого способа сказать это, как написать стихотворение. Мне всегда казались такие стихи плохими.
Потому что настоящие стихи не пишутся, а случаются. Волшебство Блока – такое же, как волшебство Пушкина. Блок – будто следующий в этой истории. Поэт обращается к уму языка, иногда – и к подсознанию языка, и язык дает возможность раскрывать в себе какие-то содержания. Потому что если ум языка не пробужден, то не можем мы раскрыть на этом языке, на котором говорим, мыслим, пишем, вот эти содержания. Без них эпоха становится бессодержательной, бессмысленной, маразматической. И весь прочий синонимический ряд.
И какая-то обида в том, что мы не слышим великих людей, которые открыли нам возможность мыслить на русском языке так, чтобы жизнь не останавливалась. Потому что это взаимосвязанные явления. Как только исчезают эти чудо-дети, всё становится плоским. А Блоку можно предъявлять и предъявлять любые претензии. Но то, что Блок никогда не был плоским человеком, – абсолютно точно.
Он – человек еще и мистически мыслящий. Обладавший, как он говорил в письме Андрею Белому, «двумя умами» – мистическим и скептическим. Одна часть жила в мистических озарениях, а вторая её как бы сбивала: «Да ерунда это всё, тебе примечталось!»

И друзья Блока всегда хотели его как бы поделить. Например, как Андрей Белый, оставить мистическую часть и убрать скептическую. Но мне кажется, Блок как раз нужен во всей полноте. Ну, мне, например. И в те времена, когда у него мистические озарения по поводу Прекрасной Дамы, Софии – Премудрости Божией, вечной женственности и так далее. И тогда, когда он записывает в своем дневнике: «Нет ничего хуже мистики». Потому что и то, и другое – правда. Это две стороны существования. Одной не может быть без другой.

Записала Юлия АВДЕЕВА

* Киновед, культуролог, литературовед, член Союза кинематографистов.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 9 сентября 2021 года, № 17 (214)
Tags: История, Литература
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments