Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Categories:

Признание в любви

Татьяна ЖУРЧЕВА *

– Вот чудак, – сказал он, – ты чудак. Неужели ты действительно любишь меня?
– И тебе понадобилось столько времени, чтобы это понять?
– Чтобы поверить, – сказал он. – Не понять, поверить.
Так мы и жили тогда, не надеясь, что кто-нибудь полюбит нас, кроме нас самих.
Михаил Левитин. «В поисках блаженного идиотизма»

Это не рецензия. Рецензии пишут на новые книги, а книга Михаила Левитина вышла еще в 2015 году **. Просто мне она попалась на глаза только сейчас. И почему-то не получается просто закрыть последнюю страницу и отложить в сторону.


[Spoiler (click to open)]
Читала долго, не «на одном дыхании». Наоборот, после небольшой порции текста нужно было дыхание перевести, сделать паузу. Порой вернуться назад или пролистать вперед. Иногда просто посидеть посмотреть фотографии. Благо с настоящей (бумажной) книгой это несложно: страницы листаются туда-сюда, а книжка вся целиком всё время у тебя в руках.
Кстати, о книжке. Как чудесно она сделана! Плотный картонный футляр с крупно и просто – черным по белому – написанным названием. Вынимаешь плотный, тяжелый блок чуть желтоватых листов, сверху и снизу заключенных в твердый картон, оклеенный шершавой сероватой бумагой с вытисненными буквами. Текст убористый, но поля большие, просто огромные. Пространство чистой бумаги соблазняет, но нельзя – книжка библиотечная, поэтому прячу подальше все пишущие инструменты.
На некоторых страницах – то сбоку, то снизу или сверху – примостились маленькие фотографии, а в конце большая подборка – «Альбом». Подписей нет, список фотографий в самом конце. Значит, всякий раз надо перелистать всю книжку туда и обратно, перебирая плотные страницы и цепляясь глазом то за какие-то слова и фразы, то за очередную фотографию. Возникает ощущение полной погруженности в это книжное пространство. И радость от сознания, что искусство делать книги живо.
Так вот, читала долго. Не потому что трудно читать. У Михаила Левитина, что называется, «легкое перо», по-настоящему изящный стиль, образный и точный язык. Поэтому читать текст нетрудно. Но по нему не получается просто скользить взглядом – мгновенно теряешь мысль и смысл.
Подзаголовок «Разрозненные листы» не случаен. Это, прежде всего, способ организации текста: каждый фрагмент – очередной лист, всего их двадцать четыре. Но это и внутренняя логика движения мысли, работы памяти, которая по не всегда очевидным причинам выхватывает вдруг из прошлого то картинку, то фразу, то цепочку событий. Каждый «лист» имеет порядковый номер. Но порядок этот условен. Поэтому всякий новый фрагмент текста начинается фразой: «А вот еще…»
Одни «листы» совсем коротенькие, другие длиннее. И в этом тоже нет никакой очевидной закономерности. Кажется (хотя, возможно, это было совсем не так), что они и возникали как отдельные заметки под впечатлением внезапного воспоминания. Может быть, точнее – вспоминания как длительного, но и дискретного процесса. Это когда покинувший тебя близкий человек продолжает в тебе жить. А ты тоже продолжаешь свою жизнь, со своими разными делами, заботами. И вдруг, непонятно почему, всплывет в сознании что-то важное, с ним связанное, и ты как будто выпадаешь в другое время, в другое пространство. Потом возвращаешься до следующего вдруг.
«Книгу можно писать как ревнивец-коллега – недобрую. Можно как друг – добренькую. Можно писать собой…»
Левитин писал книгу о Фоменко собой. Но не о себе – о Фоменко в себе.
«Есть люди, без которых мне трудно обойтись, они называются свои. Но это неправда, не обязательно «свои», просто не могу без них и всё».
«Лист второй» – про первое знакомство с Фоменко, уже известным, уже поставившим свои первые знаменитые спектакли, но отнюдь не удачливым и не обласканным вниманием прессы и начальства, таким театральным маргиналом. «Признанный непризнанный» называл его Анатолий Эфрос. И дальше – лист за листом – история встреч, театральных впечатлений, разговоров, ссор и примирений. В общем, долгая история отношений нечужих друг другу людей. Очень разных, разделенных тринадцатью годами – «как их преодолеть?» Хотя порой кажется, что младшим из них двоих был Фоменко – взрывной, наивный и хитроватый по-детски, влюбчивый, обидчивый, жизнелюб с довольно скептическим, даже мрачноватым отношением к жизни.
«Воздействовал Петя неотразимо.
Я задал вопрос Киму и одновременно с ним ответил сам себе.
Что в Пете главное?
Шарм, ответил я.
Обаяние, Ким».
Книга, в сущности, именно об этом – о великом обаянии личности, которая в случае Фоменко неотделима от обаяния его искусства. Кто видел его спектакли и фильмы, понимает, о чем речь. О них нельзя сказать «нравится» или «не нравится», их трудно анализировать. Спектаклей Фоменко я видела немного, не больше десятка тех, что привозили в Самару когда-то (спасибо Светлане Петровне Хумарьян), да еще парочку в Москве. И, конечно, все – по одному разу. И, конечно, не помню уже деталей, подробностей, мизансцен и режиссерских решений. Но ощущение и обаяние каждого из них помню до сих пор, хотя и много лет уже прошло.
Зато фильмы – и «Почти смешную историю», и особенно «На всю оставшуюся жизнь» смотрела многократно, знаю наизусть каждое слово, каждый кадр. Но всякий раз – как в первый раз – смеюсь, плачу, не могу оторваться.
Обрадовалась, обнаружив, что Левитина также не отпускает фильм «На всю оставшуюся жизнь». Ему посвящена совершенно особая глава, «Раскадровка», и отдельный блок фотографий – кадров из фильма. 26 кадров впечатлений и 10 фотографий. Это не анализ, не попытка объяснить, как сделано. Наоборот, признание невозможности ни анализировать, ни разгадать.
«1. Не знаю, как делался «На всю оставшуюся жизнь», этот фильм о войне без побед и поражений <…>
6. Странный фильм, странный, его невозможно рассказать, смотришь и ждешь, когда запоет Петя, и ты догадаешься, что одна из серий кончилась.
15. <…> Такое не то чтобы снять трудно, трудно себя сохранить, снимая.
25. И как он запомнил то, чего не видел, как всё выдумал по самой настоящей правде, которой никогда не существовало, кроме как в этом фильме, чтобы вытеснить ту постылую, уже никому не интересную, настоящую? Чудеса кино, чудеса Петиной души».
Простите мне обширное цитирование. Но как своими словами пересказать всё то, что вложил в книгу Левитин, всю свою любовь, всё восхищение «блаженным идиотизмом» и всё стремление понять и объяснить тайну Фоменко? А если не объяснить, то хотя бы дать почувствовать.
Кстати, «блаженным идиотизмом» Фоменко называл занятия режиссурой.
Если взявший в руки эту книгу рассчитывает найти в ней подробную и развернутую биографию Петра Наумовича Фоменко, какие-то факты его жизни и творчества, его ждет разочарование. Не потому, что этих фактов там нет – есть всё, что можно найти в «Википедии» или в учебнике по истории театра. Просто эти факты – совсем не главное. Они как-то растворились в общем потоке воспоминаний, размышлений, вопросов, сомнений – в этом диалоге, который ведет Левитин с Фоменко.
«Каждый человек – местность, охраняемая другими. Пробраться к нему вероломно можно, только пройдя другие местности. Необязательно даже знать, по каким законам они живут, эти местности. Но от них зависит твой покой, они дышат рядом.
Фоменко – моя местность. Одна из главных по соседству с моим сердцем».

* Кандидат филологических наук, литературовед, театральный критик, доцент Самарского университета, член Союза театральных деятелей и Союза журналистов России.
** Левитин М. В поисках блаженного идиотизма. Разрозненные листы. – М.: Искусство – XXI век, 2015. – 184 с.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 26 августа 2021 года, № 15–16 (212–213)
Tags: Театр
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment