Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Categories:

Тот сам так называется

Михаил ПЕРЕПЕЛКИН *
Рисунок Сергея САВИНА

Недавно нам всем напомнили, что есть такая присказка. Дескать, «кто обзывается», ну и так далее. Признаюсь, что мне от этого напоминания стало немного кисловато: за сорок лет после детского сада я как-то немножко перерос эту детскую мстительную агрессию пополам с первобытной магией, кое-что прочитал и в чем-то разобрался, но извлеченная из ящика с детсадовскими игрушками присказка уже не хочет лезть в него обратно, как я ее туда ни заталкиваю. Вот и сейчас – скачет за спиной и делает мне рожи.

[Spoiler (click to open)]
1

Называя свою книжку «От двух до пяти», дедушка Корней прекрасно знал, что в этом самом нежном возрасте мальчики и девочки не только усваивают слова и словоформы, но и постигают самые разные премудрости жизни. Так, например, если нет сил отомстить обидчику кулаками – отбеги подальше и назови его дураком пузатым. Ну, или жадиной-говядиной, злой шоколадиной. Или врединой, до дырки проеденной. Вообще, детская изобретательность в этом деле, кажется, границ не знает: обзывалки есть на все случаи жизни, и лезть за обзывательным словом в карман никто и не думает. Обозвал – и всё, дело сделано: враг повержен, и ты вроде как победитель. Но не тут-то было. Ибо вот здесь-то у поверженного врага и открывается куча не куча, но некоторая парадигма поведенческих возможностей.
Враг может разрыдаться, заканючить – одним словом, согнуться под бременем магического «жир-пром-комбинат, сиськи-письки-лимонад». Этого-то нам и надо, и тут можно начинать праздновать победу! Но тот же самый враг мог броситься за помощью, например, к старшему брату или к воспитательнице: «А чо Перепёлкин обзывается?!»
И вот тут уже включались другие механизмы – от мягко-дидактических до жестко по уху. Но есть в этой парадигме и своеобразный ход конем, когда обзывательным проклятьем заклейменный неожиданно восставал из праха и, собрав в кулак всю силу воли, вдруг заявлял, как партизан на допросе: «Кто обзывается – тот сам так называется».
И вот тут начиналась уже настоящая игра в футбол, подходило время камбэка. «Пари Сен-Жермен» разгромил «Барселону», счет 4:0, испанские болельщики в трауре. Вы думаете – это точка? Не тут-то было! Вот и ответный матч, во время которого французы забили один и пропустили шесть мячей. Болельщики помнят, неболельщики понимают, в чем дело. Инициатору обзывательного спича здесь важно стоять насмерть и держать удар. А как его держать, если расстояние вытянутой руки ты уже покинул, а брошенный тобой топор войны вернулся к тебе же бумерангом?
В общем, время «от двух до пяти» – время непростое и требующее от того, кто этот путь проделывает, максимальной сосредоточенности и выдержки. Не зря, наверное, кто-то в этом возрасте застревает – надолго или навсегда.

2

Удивляюсь я любимым согражданам, наблюдаю – и удивляюсь.
Еду в трамвае 20-го маршрута, сидящая у окна пожилая женщина обращается к кондуктору:
– Дочк, ты мне подскажи, где выходить-то. А то ведь я уже забыла…
– На Советской Армии вам выходить. Сидите, не дергайтесь. Я скажу… Забыла она… А я всё за всех помнить должна, дел других у меня больше нет… Забыла – дома сидеть надо, а не по городу шляться, – потеряетесь ещё…
– А? Чего?
– Потеряетесь, говорю!
– Да я уже не раз терялась…
– Вот и сидите дома! У меня отца три раза в больницу ложили, а он всё сбегал. А чего сбегал – лежал бы и не дергался.
– Спасибо тебе, дочк. За доброе сердечко твое спасибо!
Кондуктор (в сторону):
– Ты гляди ж, она еще обзывается… Я тут о ней же забочусь, а она – вон как…
Аплодисменты, занавес.
А вот – акт второй, автобусный. 21-я маршрутка, на дворе – декабрь месяц. За рулем водитель лет за пятьдесят, с усами и в кепке. К водителю обращается молодой человек в черной куртке, трико и спортивной шапке:
– Откройте, пожалуйста, дверь.
В ответ – молчание.
– Чё, не слышно, что ли? Дверь откройте!
– Не открою.
– Почему?
– А я не хочу.
– Чё, уперся, что ли? Я тебя как человека прошу. Телефон дома забыл.
– А я открою на остановке.
– Ну ты, б…, м… Я ж тебя как человека попросил, а ты в з… лезешь.
– Ты что как со мной разговариваешь, сопляк?
– Не «ты», а «вы», с…, долбаный олень!
Едем дальше, диалог продолжается в тех же интонациях: дверь усы не открывают, трико и куртка бушуют. Слышится голос сзади:
– Эй, гражданин, веди себя прилично!
– А чё он – дверь открыть не может?
В это время маршрутка проезжает мимо «не своей» остановки – трико окончательно взбешено этим, со всей мочи пинает дверь и разражается новыми ругательствами.
Голос сзади:
– Эй, фраерок, перестань буянить.
«Фраерок» действует на трико отрезвляюще: голос молодого человека становится испуганно-заискивающим, как будто теперь он понял, кто в доме хозяин:
– А чо он обзывается-то? Я ж его как человека попросил дверь открыть, а он обзывается…
А то продавали мы тут квартиру – готовились к переезду, складывали потихоньку вещи в узлы-коробки, а сами продавали прежнюю и встречались с согражданами и согражданками. Между прочим, в коридоре пришедших ждали коробок тридцать с уже уложенными в них книгами, с буковками, напечатанными на бумажках, аккуратно разрезанными и к этим коробкам приклеенными. Почти такая же картина – на лоджии. Ну и плюс, разумеется, тот самый книжный шкаф, который уже стал героем отдельного текста, увидевшего свет на страницах этой газеты. Шкаф – несмотря на все стоящие рядом коробки – не опустевший, а только чуть-чуть вздохнувший своей трехсекционной грудью от пола до потолка.
Сограждане и согражданки осматривали жилое и прочее пространство, заглядывали в духовой шкаф и под ванную, щелкали выключателями и всем прочим. А вот дальше почти каждый считал необходимым высказаться относительно книг.
– Это кто это тут так читать любит?
– А зачем столько-то?
Мне кажется, что книги их не то чтобы обижали, но ставили в тупик, что ли. Отреагировать ведь на них как-то надо, не заметить нельзя, а как реагировать – почти никто не знает, потому что про нашу жизнь и про книги в ней вы и сами всё прекрасно понимаете. Вот и озадачивались мои покупатели, на вид – взрослые люди, а как доходит дело до библиотеки – дети детьми: сейчас вот отбегут, закатят мне какую-нибудь злую шоколадину и станут ждать, побегу ли я жаловаться или парирую так же, как это делают некоторые находчивые.
Чтобы как-то выйти из положения, я было попробовал объяснить:
– Ну, это для работы…
Лучше бы не пробовал, ибо теперь обидел так обидел. Обозвал «кузнецами косоглазыми» и добавил, что они «мышь подковали».

3

В детском саду было разно: временами – прикольно, временами – скучно и тягостно.
В первый же мой детсадовский день меня поставили в угол, за что – не помню, но что в мире есть углы, я начал усваивать именно с этого нежного возраста.
Помню, как нас водили в кино и как, возвращаясь летом с прогулки, мы все мыли ноги в каком-то корыте. Запах супа с горохом в коридорах перед обедом и рисование цветов в горшках, когда за окнами падал белый-белый снег. Костюмированные праздники и молочные пенки в каше. Забор, за который нельзя даже смотреть, и утомительный тихий час, в который так не хотелось спать. Были, разумеется, и «сиськи-письки-лимонады» с «жадинами-говядинами».
Но потом прошло много лет и прочиталось много книг, некоторые из которых путешествуют теперь со мной из одной квартиры в другую. И слышать «кто обзывается, тот сам так называется» сегодня от взрослых людей – как-то не очень: всё равно что нашел в шкафу старую-престарую карамельку и решил попить с ней чая.

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета, старший научный сотрудник Самарского литературного музея имени М. Горького.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 26 августа 2021 года, № 15–16 (212–213)
Tags: Воспитание, Факультет ненужных вещей
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment