Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Categories:

Леночка, извини, но поросенок недожаренный

Зоя КОБОЗЕВА *

На этой кухне падает, как снег,
Известка с потолка, и перекручен
Над мойкой кран, и капает вода,
Озвучив времени атумный бег, –
Кран отмерять минуты и года,
Под стать часам песочным, не приучен,
А стрелка на будильнике – лишь знак Безвременья.
И если Пастернак: «Какое бы, – спросил, – тысячелетье?”,
Ну что бы я ответила ему,
Природы русской певчему ребенку?
Наверное б, сказала: это – третье
До Рождества, о коем никому
Не ведомо в Давидовом дому
Или волхву мерещится спросонку.
И. Лиснянская


[Spoiler (click to open)]
Как муравьишки по тропам, потянулись советские люди из старых частных домов центра, с удобствами на улице, в коммунальные «сталинки» Полевой, а из них – в новенькие «хрущевки» Железнодорожного района. А уж кому очень повезло, те заселили «молоканские сады» в престижных девятиэтажках Ново-Садовой, Осипенко, Первомайской. Те же, кому посчастливилось жить на Волжском проспекте, – про них я и не знаю ничего, это запредельная советская элита.
Но кто-то остался в центре, с удобствами на улице. На чердачках с окошками в крышах, мимо которых ходят коты, или в подвальчиках с окошками, мимо которых бредут человеческие брюки и юбки, каблуки и галоши… Человечьи тропы советской повседневности.
Кстати, недалеко от полуподвальных окошек – знаменитая парикмахерская «Улыбка», в которой работают, простите, работали рубенсовские педикюрши. О, других таких нет и никогда не будет. Они принимали в свои божественные раскинувшиеся в простых коротких платьях телесности разномастные пятки, загрубевшие от наших черноземов, и скоблили их опасными бритвами до младенческо-поросячьего розового качества. Смывали в гигантских раковинах эту прошлую пяточную жизнь. Проводили губкой. И перламутровыми лаками рисовали, как Боттичелли, весну, восходы и закаты – алые и розовые – на дамских ноготках, которые в уголках выстригали гигантскими щипцами.
Никто так больше не способен делать педикюр. И нет больше в нашей жизни знаменитого ряда маникюрш «с Куйбышевской». Вся городская жизнь, все связи советского Куйбышева проходили через этот уютный ряд, разница заключалась только в том, кто у кого делал маникюр, – свои иерархии, свои салоны, свои протекции, тропы, тропинки, ведущие к ювелирному магазину «Жемчуг» или к продуктовому «Утесу».
***
Вот удивительно: села писать про кухню, а получается про что-то другое. Какая связь? А связь в том, что интеллигенция интеллигенции рознь, в Куйбышеве же, как мне кажется, жила особенная интеллигенция, которая хорошо ела в любые времена. Потому что в маленьком городе легче протаптывать тропы.
Сытая куйбышевская интеллигенция… А может быть, я опять ошибаюсь? Вот у моих бабули и дедули были на каждый день только щи. Щи на завтрак. Щи на ужин. В перерывах – булка с вишневым вареньем. Семья интеллигентная, но бедная. Тропка коротенькая: «хрущевка» – дача. С дачной похлебкой и картошкой с тушенкой. Ну, еще, конечно, с салатиком из помидорок, огурчиков, лука репчатого, подсолнечного масла, вареного яйца и обязательно с корябочками. Корябочки – это корка хрустящая от «кирпичика», чтобы макать в остатки салата.
В семьях с длинными продуктовыми тропами, теряющимися в недрах вкуснейшей столовки Госторгинспекции на Льва Толстого, застолья дружеские случались полноводные. Начать с того, что все в те советские времена солили помидоры, огурцы и арбузы. Потому что достать болгарские огурчики можно было, только зная тропы. А из троп на стол подавались «котлетки на палочках», то есть на косточках, сочившиеся жиром, тушившиеся в утятницах, с картошкой. Бастурма, язык, сервелат, салями, охотничьи сосиски, шпроты, крабы…
Но и много готовили: печеночные рулеты со сливочным маслом, торты «Поль Робсон», «Медовый», «Наполеон», «Черный принц»… Пеклись безе, трубочки, эклеры… В нашей «хрущевке» разбирался большой полированный стол, а к нему, когда гостей было слишком много, приставлялась гладильная доска. И в нашей «хрущевке» собиралась интеллигенция: врачи, преподаватели иностранных языков и представители других профессий, попавшие сюда как мужья, жены или дальние родственники.
В первую очередь, их всех интересно было рассматривать. Так как местом действия была «хрущевка» на Революционной, то вокруг там водился другой люд, закупавшийся в простых советских магазинах. А тут за столом собирались побывавшие в Алжире, в Сирии, во Франции, в Англии, в Японии. Женщины в модных бриджах, с удивительной бижутерией курили на кухне в форточку.
Кстати, на этой кухне висели простенькие шторки белые с вышивкой ришелье. И так как спички кидались в жестяную коробку, однажды эти шторки загорелись. Все тушили пожар из кувшина с кипяченой водой, раньше же вода холодная кипяченая стояла на подоконниках в кувшинах.
Я помню, как кричали на какие-то философские темы красивые кудрявые брюнеты и вращали томными масляными глазами. И даже маленькая я понимала, что так кричать могут на философские темы только глупые мужчины. Болтуны. Глупые мужские болтуны. Уж забыла, кому не обязательно быть умными, мужчинам или женщинам. Но вот недавно мой повзрослевший брат, внимательно выслушав заключение рассказа об одной ит-гёрл нашего города, когда я добавила, что она не интеллектуальная, спокойно резюмировал: «Ну, это не обязательно»…
***
Все эти дни рождения с застольями и загладильными досками плавно перетекали в новые годы. Я не помню, чтобы кто-нибудь на них рассуждал о политике. Только анекдоты про Леонида Ильича и Василия Ивановича. И, конечно, любимое объяснение, почему нельзя в СССР заниматься сексом. Это максимум «диссидентства» 1970–1980-х в кругу моих родителей.
Если говорить о врачебных профессиях, то в основном за столом были хирурги. Самая такая правильная и понятная вещь: отрезать – пришить. Если судить по папе, хирурги – они какие-то спокойные и смелые естествоиспытатели, очень здраво относящиеся к плоти. Не ко всей, конечно. Вот однажды папа оперировал мамину коллегу, кажется, вырезал аппендицит, и потом с удовольствием рассказывал, смущенно интеллигентно улыбаясь, что на ее прекрасном загорелом теле не было ни одной белой полоски. Согласитесь, в советские времена это редкость…
В одну новогоднюю ночь мама решила запечь поросенка. Если мне память не изменяет, в знаменитой сталинской кулинарной книге были фотографии с запеченной дичью, и даже рыже-бурые хрюшки украшали правильно сервированный советский изобильный стол. Но все-таки это были изыски.
И вот веселая компания хирургов и преподавательниц английского всю ночь поедала маминого запеченного в духовке поросенка, а когда под утро все расходились по домам, довольные и сытые, только один папин друг-хирург заметил: «Леночка, ты меня извини, но поросенок был недожаренный». Насколько он оказался недожаренным, мама с ужасом убедилась 1 января.
***
Кухни в «хрущевках» были крохотулечки, с колонками. Стол умещался размером с коробочку. Но такая жизнь всегда кипела на кухонных табуретках! Я очень рада, что эта жизнь в моем случае была без политического словоблудия. Просто кто уезжал – тот уезжал. Постепенно. Кто-то на заре перестройки исчез из этой кухни, устроившись грузчиком в Америке. Кто-то сделал бизнес на торговле вещами из магазина для палестинских беженцев. Кто-то смог потом путешествовать по миру.
То есть с началом перестройки границы кухни закрытого Куйбышева пошатнулись. Их никто специально не разрушал. Просто народ покинул кухню и разъехался по миру. Я иногда пристаю к маме с вопросом, куда все подевались – такие модники и весельчаки, такие невероятные хирурги и их подруги, преподавательницы английского языка? Мама отвечает, что все стали старые, не хотят собираться и сидят по своим квартирам. Но мне кажется, мама сама уехала из «хрущевки» на Революционной в какой-то другой мир новых районов и сама стала другой. Ей готовит повар, который никогда не допустит, чтобы на столе оказался среди постперестроечных блюд недожаренный поросенок.
***
Женщину нельзя признать глупой. Потому что, если она действительно не интеллектуальна, то обязательно хитра или мудра. Мужчины же, как известно, не распознают хитрых женщин. И вообще, главное, чтобы хорошо готовила. А если инфанта инфантильна, то это, как пить дать, будет проистекать от интеллектуальности. Или просто от чрезмерной начитанности.
Феерические дуры оказываются вовсе не нюрами и не дурами. Скорее всего, им так удобнее жить, чтобы все вокруг считали их дурами. То есть глупцов нужно, несомненно, искать по ту сторону гендера. Это они принимают в свои объятия все тонко спланированные женские типажи, мечтатели несчастные, а может быть, и счастливые в своем неведении. Как бы то ни было, если «жареного поросенка» можно загубить перестройкой и гласностью, то мужская доверчивость выдерживает все смены общественно-экономических формаций.
Непоколебимая мужская мечта о прекрасной даме. Удивительно, но в той компании, которую я описывала, состоящей (условно) из советских хирургов и преподавательниц английского языка, мне особенно запомнилась одна женщина. Я хотела в следующем предложении написать: «Она была удивительной красоты». Но вовремя спохватилась. Потому что недавно только обнаружила, что то, что женщине в другой женщине кажется красивым, с мужской точки зрения оказывается абсолютно неважным и даже обратным качеством.
Мужчины могут из ничего придумать свою мечту и любить эту мечту, даже если своими масштабами она превосходит в разы их собственную трепетную самость. И да, мужчины могут найти тургеневскую барышню в такой пронзительной пошлости, что становится понятным: тургеневские барышни придуманы исключительно для самого процесса – помечтать.
Так вот. Та женщина была подобна скво: смуглая, с тончайшей талией, крутыми бедрами, с изумительной осанкой, легкой поступью… Через плечо была перекинута медная коса. Рыжие свободные пряди красиво окаймляли какое-то удивительной прелести узкое лицо, густые, вразлет, красивые брови сходились на переносице. Она всегда держала себя в форме: бегала, занималась йогой.
И одно из ярких воспоминаний маминых рассказов о ней: остров Копылова, длинная полоса пляжа. Утром, перекинув за спину свою медную косу, бежит эта женщина вдоль Волги, босиком, в крошечных белых шортиках и в такой же крошечной белой маечке, загоревшая и легкая, но при этом бесподобно женственная. Учительница английского языка.
Ее муж был подобен Посейдону, каким он изображен со своим трезубцем на одной римской копии с греческого оригинала IV века до н. э. Бог моря, красивый атлет, способный зимой добежать в майке и шортах с Металлурга до Революционной. Не хирург.
На самом излете советской эпохи, на изломе, на водоразделе, отделяющем прекрасный советский Крым, Партенит, санаторий для высшего союзного командования «Фрунзенское» от того, что последовало потом, мы поехали в мое свадебное путешествие со всей семьей, папой, мамой, братом, друзьями родителей, в этот элитарный кусочек Крыма. Мамина подруга ранним утром проскальзывала в серебряном бикини на пляж, садилась с выпрямленной спиной на лежак и учила английские стихи для нового учебного года в школе.
А я только вышла замуж. И видя такую пленительную красоту этой женщины, ревновала до слез к ней своего мужа. Ревновала так, что, уткнувшись носом в лежак, глотала горькие слезы. Как же она была красива, когда шла, покачивая бедрами, в море и плавала определенное количество отрезков от пляжа до Аю-Дага и обратно!
Готовы ли мы отдать, признавая первенство за другой женщиной, того, кого любим? Надо сказать, что у меня тогда, очень давно, никто никого не забирал и никто от меня и не думал уходить. Я всё придумала. Видя такую женскую красоту, я додумала за мужчину, что он обязательно должен испытывать от этой красоты такой же восторг, какой испытываю я. И ревела от этой придуманной драмы. И больно было так, как будто всё это происходило на самом деле. Какая же она была совершенная! Но любила только своего Посейдона…
Через пять лет Крым стал абсолютно другим.
***
Прошла жизнь. Мама жила уже в абсолютно другой квартире, какой-то барочной, лишенной пролонгированности стола гладильной доской. Ее подруга со своим Посейдоном учила английские стишки в Америке. И вот однажды они приехали к маме в гости. Зашли с мороза. Красивые оба – невероятно! Просто герои самой изумительной экранизации «Доктора Живаго»! Я потянулась к сотовому, чтобы ее сфотографировать. А она, перекинув свою медную косу за спину тончайшей дубленки, подчеркивающей осиную талию, размотав изумрудный платок и поправляя народную юбку в пол, сказала: «Ну что ты, Зойка, я же такая страшная!»
…Как же они мне все нравились, эти хирурги и учительницы английского языка закрытого Куйбышева! Просто после той эстетической прививки, которую я получила в детстве, разглядывая их всех, мне никогда не понять, листая фотографии тех, о которых мечтает мечтательный гендер, как можно не заметить, что «поросенок недожаренный»…

* Доктор исторических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 26 августа 2021 года, № 15–16 (212–213)
Tags: Измерения, Культура Самары
Subscribe

  • Рильке и Бруно Шульц

    Анна СИНИЦКАЯ * Поэтическая осень под знаком Райнера Марии Рильке продолжается. Международная исследовательская лаборатория чтения,…

  • Бурная жизнь Ильи Эренбурга

    Татьяна ЖУРЧЕВА * Жизнь каждого человека извилиста и сложна, но, когда глядишь на нее с высоты, видишь, что есть в ней своя скрытая прямая…

  • Почему мы перестали слышать Блока?

    Валерий БОНДАРЕНКО * В августе исполнилось 100 лет со дня смерти БЛОКА. Не то чтобы при абсолютной тишине. Где-то как-то откликнулись. Но…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment