Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Categories:

Назад к Вилли Винки

Зоя КОБОЗЕВА *

Крошка Вилли Винки
Ходит и глядит:
Кто не снял ботинки?
Кто еще не спит?

Философы, политики, всякий мужской ум и женский ум рассуждают о свободе. Детский ум, наверное, тоже пытается раскрыть секреты пенитенциарных границ. Даже бобики и киски испытывают хозяев на прочность «осознанной необходимости». Короче говоря, все друг друга испытывают на прочность. А над всеми нами свесились пассажиры тюремного вагона с картины Ярошенко и кормят голубей, убеждая тем самым повседневный социум, что всюду жизнь.
В основе свободы женщин, мужчин, кисок, бобиков и деток лежит древнейший принцип собственности, погубивший первобытный коммунизм. Кто кому принадлежит и кто кем владеет? Музыканты покоряют пальцы, струны, чтобы владеть и управлять звуком. Художники обуздывают своих диких мустангов: кисти, краски, холст, а изографы вообще вверяют себя в руки Божественной милости, чтобы творить в ее власти. Скульпторы мнут глину безжалостными шлепками. Врачи обуздывают взбунтовавшуюся плоть. Влюбленные гибнут в битвах за любовь: кто кого.
Природа подчиняет человека. Человек, как глупый несмышленый такс-бастард, скачет с рыком на хозяина, отказываясь повиноваться. А природа сильнее и могущественнее. И так везде сила подчиняет слабость и сажает на цепь. Остается только понять, у кого на цепи ты сам бултыхаешься.

[Spoiler (click to open)]***
Когда-то меня потряс рассказ… Простите, я опять забыла автора и название. Он был опубликован в каком-то сборнике современной американской прозы. Рассказ был о том, что вот однажды ночью в небольшом городке происходит наводнение. У главного героя оказывается лодка. И он плывет на этой лодке, спасая тех, кто успел добраться до крыш домов, пока всё не затопило, и в одном месте видит двух собак, которые кружатся в воде вокруг крыши затопленного дома.
Он зовет собак в лодку. Они хотят спастись, но доплывают до какого-то невидимого места, черты и поворачивают назад. И тогда кто-то в лодке объясняет, что их с самого кутятского возраста приучали электрическим ударом, что нельзя пересекать черту вокруг территории, которую они должны охранять. То есть инстинкт самосохранения говорит собакам плыть к людям в лодку. А привычка, рефлекс, страх перед ударами тока не позволяет им пересечь черту…
Я тогда даже дочитывать до конца не стала этот рассказ, потрясенная образом этих собак. Нас приручили, никто не держит нас на цепи, но как бы мы отчаянно ни стремились спастись, успеть пожить так, как хочется, полюбить, попутешествовать, испытать себя в творчестве, других профессиях, новых обстоятельствах жизни – нам нельзя, мы сидим без цепи на пятачке придуманной кем-то для нас территории на одних только условных рефлексах. Сидим добровольно, и даже потоп не заставляет нас покинуть этот клочок крыши.
Женщинам такие тексты читать нельзя. Опасная литература. Литература вообще опасная вещь. Все сокрушаются последнее время, что дети перестали читать книжки. Но тексты они продолжают читать. Визуальные тексты – смотря что у них вызывает сопереживание.
Мы всё еще читаем в XXI веке. И литературные образы, совпадая с нашими внутренними демонами или приходя с ними в противоречие, толкают на поступки. Поэтому испокон века у человечества существовали религиозные тексты, цель которых – усмирение всех демонов и… подчинение. Потому что если человек в подчинении видит смысл, он и счастлив. Главное – объяснить.
Счастье – когда мы понимаем и нас понимают. Мы понимаем «осознанную необходимость». Религиозные, то есть нравственные тексты – великий палимпсест, который живет внутри нас. Долг, ответственность, добро, зло, все этические императивы, все представления о норме. Это текст на тексте, то есть палимпсест, рукопись на пергаменте, на котором уже были нанесены другие рукописи. Но иногда у человека жажда сорваться с цепи оказывается сильнее всех внутренних палимпсестов. И он срывается. Палимпсесты толщами остаются в нем. Он уже не может выкинуть их во время бегства. Он бежит, а палимпсесты шепчут: «Ты нас предал, предатель, Иуда!» Как вериги. Бегство с веригами на ногах. Далеко так убежишь?
***
В келье без кондиционера в 37-градусную жару я увидела гаршинскую пальму Attalea, пробившую стекло оранжереи.
«Была глубокая осень, когда Attalea выпрямила свою вершину в пробитое отверстие. Моросил мелкий дождик пополам со снегом; ветер низко гнал серые клочковатые тучи. Ей казалось, что они охватывают ее. Деревья уже оголились и представлялись какими-то безобразными мертвецами. Только на соснах да на елях стояли темно-зеленые хвои. Угрюмо смотрели деревья на пальму: «Замерзнешь! – как будто говорили они ей. – Ты не знаешь, что такое мороз. Ты не умеешь терпеть. Зачем ты вышла из своей теплицы?» И Attalea поняла, что для нее всё было кончено. Она застывала».
Всеволод Гаршин, описавший образ этой пальмы, в возрасте 33 лет покончил с собой, бросившись в лестничный пролет. А в Метрополитен-музее в Нью-Йорке висит его портрет кисти Репина – портрет красивого брюнета с курчавой бородкой, родившегося в имении под названием Приятная Долина…
Пальмам, женщинам читать провокационные тексты о свободе нельзя.
***
У нас на кафедре российской истории была защита выпускных квалификационных работ (это понятие заменило устаревшее «диплом»). Защищалась одна девушка по теме о повседневности крестьянок Самарской губернии накануне революции. Я когда-то предложила ей эту тему, так как была потрясена фильмом Андрея Смирнова «Жила-была одна баба». От специалистов по истории крестьян я порой слышала, что всё неправда в этом фильме, в одной отрицательной рецензии прочитала, что крестьяне показаны как животные.
Меня что-то зацепило в этой картине. Зацепила, как мне казалось, именно этнография быта, выразительная этнографичность костюмов крестьян Тамбовской губернии. И вот девочка-студентка по-своему рассмотрела тему крестьянской женской повседневности.
Когда я готовила отзыв на эту работу, опять потянулась к рецензиям на фильм и прочитала, что весь фильм – метафора насилия. Женщину постоянно насилуют в этом фильме. Это насилие метафорично и физиологично. Потому что оно показывает насилие более общее, делание революций, братоубийственные войны и так далее.
Я еще школьницей посмотрела фильм Смирнова «Осень». Посмотрела совсем юной девочкой, ничего не знающей о любви. Но всё поняла. Я просто тогда поняла всем своим несмышленым в плане чувств организмом, как важно для любви сбежать. И как безнадежны все попытки сбежать и спрятаться, растворившись в глухой осени и крынке молока.
И вот в меня снова выстрелил своими образами Смирнов и попал в какую-то точку. Главная героиня – смешная, нежная, ранимая, окающая, в кичке, беспомощная, сероглазая, курносая (или просто я себе такой ее представила) – среди общества с его проверкой простыней на досвадебную невинность варится в жестокости норм и обычаев эпохи.
Я бы сказала, что это преувеличение, неправда, если бы не видела это общество с его общественным приговором каждый день и сейчас. Счастье – это когда тебя понимают. И не насилуют. И есть куда сбежать. И есть на что сбежать. И не поздно бежать. И силы есть бежать. И палимпсест не давит.
Многие из нас не бегут и не хотят бежать. Разумные, спокойные, уравновешенные многие.
***
Вообще, легко жить тем, у кого в голове много цитат, то есть у кого хорошая память. Можно утешаться цитатами из Евгения Шварца, к примеру: «Как ты волшебника ни корми – его всё тянет к чудесам, превращениям и удивительным приключениям».
Но у меня память плохая. Я как-то раз шла с одной очень уважаемой дамой, историком, по старой Москве, по Хамовникам. И вдруг, потеряв профессиональный стыд, спрашиваю: «Ольга Евгеньевна, а что такое «Хамовники»?» Ольга Евгеньевна мне строго отвечает: «Ну, как же так, Зоечка, это же от слова «хам», которое с XIV века обозначало льняное полотно, например, просили продать «хаму три локти».
Гуляем дальше. Проходим квартал. Читаю надпись на здании: «Музей Л. Н. Толстого в Хамовниках». И, не моргнув глазом, интересуюсь у Ольги Евгеньевны, как в первый раз: «Ольга Евгеньевна, а что такое «Хамовники»?» Ольга Евгеньевна строго смотрит на меня и говорит, что надо колоть уколы, так как для историка память пренепременно важна. А мы же с вами знаем, что, чтобы выжить, память иногда стирает что-то. Мы просто не помним, забываем плохое. А иногда так смакуем боль, что никуда вообще не способны убежать. Только и смакуем и выясняем отношения, мазохистски ковыряясь в ранке, и помним, помним, помним. Бежать можно только налегке. Без памяти.
Написала – и подумала: а ведь без памяти любят! Любить без памяти. Как в речи Чацкого: «Вот полчаса холодности терплю! / Лицо святейшей богомолки!.. – И все-таки я вас без памяти люблю».
Начинал Чацкий с любви без памяти, а закончил: «Вон из Москвы! сюда я больше не ездок. / Бегу, не оглянусь, пойду искать по свету»…
Бегство. Опять бегство.
***
Вообще, русская история – это сплошная попытка всех приписать к одному какому-то месту и пересчитать. Чтобы налоги платили и повинности выполняли. И русская история – это сплошное бегство от приписки и прикрепления.
Кто куда только не бежал в русской истории: в Сибирь, на Дон, в бродяги, к цыганам, в деревню! Афанасий Фет, сбежав таким образом в Степановку, взялся за перо, чтобы описать это свое «лирическое хозяйство».
И пятая же глава его записок под названием «Приближение зимы» начинается со слов: «Свободы ищет и добивается человек… Слово свобода у всех на языке и, быть может, на сердце; а между тем многие ли уяснили себе его значение? Свободу понимают как возможность двигаться во всех направлениях. Но природа не пускает меня ни в небо, ни в землю, ни ко дну океана, ни сквозь стену… Интересно смотреть остающееся в нашу пользу пространство, по которому мы действительно можем двигаться. Пространство это и обширно, и тесно, смотря по избранному нами направлению; но, куда ни пойди, непременно наткнешься на стену, будет ли эта стена вечность, запертые ворота, зверь или другой подобный нам человек – закон бессознательной природы или сознательный закон общества».
А заканчивает свои очерки о помещичьей жизни в «лирическом хозяйстве» поэт Афанасий Фет рассказом о крестьянской девушке Лукерье, которую отец «пропил» в нехорошую семью во хмелю и помер. Фет отговаривал Лукерью идти замуж в эту семью, обещал найти ей хорошего жениха, объяснял, что в той семье пропьют всё ее приданое.
«В продолжении всей моей речи Лукерья стояла с опущенными глазами и, перебирая руками полу кафтана, не произнесла ни одного слова. Под конец, убеждённый в успехе, я спросил: что ж, Лукерья, надо отказаться? Уж я тебе сыщу не такого жениха. «Как же можно, – сказала Лукерья, подымая на меня глаза, – я пропита»… Напрасно я старался убедить Лукерью, что слово покойного отца, данное во хмелю, не обязывает ее погубить свою молодую жизнь. Ничто не помогло. Она стояла на своём, что такого сраму, чтобы пропитая девка отказалась от жениха, и не слыхивано. Я махнул рукой».
***
В моем детстве были такие картонные книжки-раскладушки. Я из них строила забор и сидела в домике, внутри книжки, как пропитая крестьянская девка Лукерья. Меня никто там насильно не держал, но я изо дня в день строила заборы из книжек-раскладушек и сидела в них.
Одна из таких книжек была любимым забором. Называлась «Крошка Вилли Винки». На ее картонных страницах были напечатаны английские и ирландские детские стишки в пересказе Токмаковой и нарисован этот Вилли Винки в красном берете с помпоном.
Вилли Винки всех контролировал. И, Боже, как же уютно становится, когда тебя контролируют и держат за забором:
Стукнет вдруг в окошко
Или дунет в щель:
Вилли Винки крошка
Лечь велит в постель.
Где ты, Вилли Винки?
Влезь-ка к нам в окно.
Кошка на перинке
Спит уже давно.
Спят в конюшне пони,
Начал пес дремать,
Только мальчик Джонни
Не ложится спать!

* Доктор исторических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 8 июля 2021 года, № 14 (211)
Tags: Измерения Самары, Культура повседневности
Subscribe

  • Точность – «вежливость плюс»

    Герман ДЬЯКОНОВ * Некоторые из людей, далеких от естествознания, обычно удивляются, когда узнают, что существует только одна точная наука,…

  • Вычисляя ранг «Матрицы»

    Герман ДЬЯКОНОВ * Рисунок Сергея САВИНА Знаменитый Илон Маск в 2016 году оказал на скучающую мировую общественность шокирующее…

  • Метафизика, возникнувшая в смысле науки

    Герман ДЬЯКОНОВ * Рисунок Сергея САВИНА Жизнь скоротечна. Почти так же быстро пролетает и год, даже если это Год науки и технологий в…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment