Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Category:

Брукнер в Самаре

Ольга КРИШТАЛЮК *
Фото Антона СЕНЬКО

Опять мне вспомнились строки Мандельштама – в связи с новым событием. Но таков мир гениального поэта: имея в виду вполне конкретные обстоятельства своей жизни и глубоко личные настроения, он пишет сразу обо всем – и о прошлом, и о будущем… «Я не увижу знаменитой «Федры» в старинном многоярусном театре, С прокопченной высокой галереи, при свете оплывающих свечей», – горестно сожалеет поэт в эпоху Первой мировой.

А вот самарцам в пасхальные дни этого года повезло больше: они увидели и услышали Антона Брукнера, а точнее его Восьмую симфонию, до сих пор никогда не звучавшую в Самаре, в исполнении легендарного оркестра Мариинского театра под управлением народного артиста России Валерия Гергиева. Напомню, что в 2018-м в рамках XVII Пасхального фестиваля в нашем городе прославленный дирижер и его оркестр сыграли Пятую симфонию Брукнера.


[Spoiler (click to open)]
Ну, услышали и услышали, как говорится. Насколько велико было данное событие? В рамках XX, юбилейного Московского Пасхального фестиваля, на сей раз прошедшего вовремя, оркестр привез, как всегда, разнообразную программу. До Самары оркестр успел объехать пол-России, а после концертов у нас объехал еще столько же – вплоть до Сыктывкара. Кажется, с каждым годом масштаб фестиваля становится всё крупнее, всё грандиозней. В этом году, помимо симфонических вечеров и утренников, состоялись фестивальные концерты хоровой и звонильной музыки. А на закрытие был припасен особый подарок: опера «Турандот» Дж. Пуччини в московском концертном зале «Зарядье» с Анной Нетребко и Юсифом Айвазовым.
***
Концертный марафон оркестра Мариинки в Самаре тоже одарил публику сюрпризами. Правда, в двух самарских концертах следование одного номера за другим подчинялось весьма прихотливой логике, которая не всегда сочеталась с доводами здравого художественного смысла, а скорее с какими-то иными ценностями гастрольного тура.
Еще в августе прошлого года меня поразило в концертной программе оркестра, всегда интригующей и до самых первых минут концерта засекреченной от публики и журналистов, соединение, казалось бы, несоединимых в одном художественном мероприятии произведений: «Шотландской симфонии» Ф. Мендельсона и «Картинок с выставки» М. Мусоргского, «Шехеразады» Н. Римского-Корсакова и Второй симфонии С. Рахманинова. Все это рождало эффект нешуточного когнитивного диссонанса, особенно если вспомнить, что оркестр звучал тогда не в полном составе.
На недавних концертах, к счастью, оркестр играл в полном тройном составе, а изменения в программе касались страшного трагического события, произошедшего в Казани в тот же день – 11 мая. Поэтому музыкальным символом и преамбулой двух концертов стала пьеса М. Равеля «Павана почившей инфанте», сыгранная красиво и грамотно, но как будто без ощущения внутреннего единства, без тех важных точек-кульминаций, о которых когда-то говорил С. Рахманинов.
В программе первого концерта французская музыка была представлена и тремя масштабными симфоническими эскизами «Море» К. Дебюсси. Это произведение можно назвать поэмой не только о море, но и о любви, ведь композитор писал ее, наполненный искренними чувствами влюбленности к певице Эмме Моиз. Но трактовка и этой загадочной французской музыки, насыщенной не только импрессионистической звукописью, но и глубоким символистским подтекстом, не вызвала по-настоящему ярких впечатлений и открытий из области высокой художественной интерпретации.
Намеком на нечто большее в плане нетривиальной трактовки стало медитативно-философское Адажио из Восьмой симфонии А. Брукнера. Было радостно услышать эту романтическую исповедь мэтра позднего романтизма, исполненную оркестром горячо и свежо, видеть пластически выстраиваемый благодаря дирижерскому искусству В. Гергиева музыкальный облик композитора, который и в 60 лет (время написания Восьмой) не утратил пылкости лирического чувства.
Адажио завораживало, рождая ощущение бесконечности душевных порывов художника, перерастающих в идею вечного единства и гармонии с мирозданием: «Обнимитесь, миллионы!» Но потом вдруг нагрянуло тот самое «Море» Дебюсси…
***
А после «шума и игры волн» и «Диалога ветра и моря» случилось еще одно «вдруг» – Девятая симфония Дмитрия Шостаковича. Опять удивление! Всё больше оркестр Мариинского театра и его волшебник Гергиев напоминали чудесный ларец, из которого в изобилии и беспорядке сыплются на изумленных меломанов всяческие чудеса.
Когда-то Шостакович слукавил, пообещав советской музыкально-интеллектуальной элите и просто меломанам, что Девятая симфония будет мощным эпическим произведением, посвященным радостям победы в Великой Отечественной войне. И его преданный друг Исаак Гликман вспоминал, как однажды Шостакович «вздумал показать наброски первой части, величественной по своему размаху, патетике, захватывающему дух движению. Он играл минут десять и потом сказал, что его смущает многое в этой симфонии, и в частности ее порядковый номер, что у очень многих появится соблазн сопоставить ее с Девятой Бетховена».
И он бежал от пафоса в сарказм и черный юмор действительности: «Недавно я подписывал бумажку, адресованную в Наркомат местной промышленности об отпуске лауреатам Сталинских премий, народным артистам, заслуженным деятелям, одним словом, ведущей группе композиторов керосину, керосиновых ламп, примусов и т. п., так как из-за отдельных случаев перебоя в подаче электроэнергии их творческая продуктивность несколько уменьшается».
И в итоге для новой симфонии композитор выбрал в качестве основного модуса высказывания не эпику и патетику, а миниатюрный (около 25 минут), блистательно и, как всегда, искрометно написанный шарж в духе неоклассических исканий молодого Прокофьева или Стравинского. Однако в этом шарже есть и гротеск, и скрытый трагизм, и холод неизвестности перед будущими личными потрясениями.
Вполне понятно, почему сравнительно небольшая по масштабам Девятая симфония Шостаковича завершала программу первого концерта после огромного Адажио Брукнера и французской «вещи в себе» – поэмы Дебюсси. Однако симфония Шостаковича, пролетев стремительно, подобно локомотиву, тоже оказалась замкнута своими внутренними семантическими загадками, подтекстами и скрытыми смыслами, выявление которых, вероятно, не было сильной стороной данной интерпретации. Хочется высказать благодарность художественному качеству лирики: солирующему кларнету и флейте во 2-й части, выразительно прозвучавшему соло фагота в 4-й…
***
И только на втором концерте стало понятно, ради чего был затеян этот музыкальный марафон, состоящий из диаметрально противоположных культурных традиций, сравнимый с разговором людей, каждый из которых говорил на своем собственном языке, не стремясь понять собеседника. Все было ради Восьмой брукнеровской!
Этой «высокой мессе, мистерии», которую современники композитора назвали «венцом музыки XIX века», были отданы все силы оркестра и дирижера. Это та самая «Федра», которую все-таки довелось услышать в Самаре в живом звучании, не выезжая в столицы и мировые симфонические мекки. Хотя доподлинно неизвестно, что было бы лучше. По крайней мере, можно было не бояться внезапных переключений из одного культурного кода в другой, а погрузиться в мир брукнеровской романтической серьезности, где высятся бесстрастные вершины гор и простираются мирные зеленые долины, вечно борется за идеалы человечества Прометей, Фауст или Зигфрид, посмеивается в скерцо простодушный Михель (а может, сам архангел Михаил?), и таинственные духи водят свой ночной хоровод, рок угрожает счастью и самой жизни, то и дело врываются военные фанфары и синие глаза «одной девушки», в бездонную глубину которых однажды заглянул композитор, светят нам в Адажио. Знаменитый немецкий музыковед Эрнст Курт так писал о Восьмой: «Мировые тайны во всем их величии, как они представлены в дантовской «Божественной комедии» или в «Фаусте» Гёте».
И наконец-то в Восьмой Мариинский оркестр начал по-настоящему жить и дышать, подчиняясь таким пластичным и порой парадоксальным дирижерским жестам – фирменному гергиевскому дрожанию пальцев рук, броскам рук от плеча вниз, словно сбрасывая неимоверно тяжелое начало фраз в Адажио.
Наблюдая за рождением и жизнью звукообразов в оркестре, за этой трудной, титанической работой по созданию единой психологической линии драматургии, можно вспомнить фразу Р. Вагнера: «Жизнь звука должна быть исчерпана до последней капли крови».
Интерпретация маэстро Гергиева была более осторожной и потому менее эффектной, чем, скажем, знаменитая версия Восьмой в исполнении Венских филармоников под руководством Герберта фон Караяна или версия дирижера Карло Марии Джулини с Лондонским филармоническим оркестром. Восьмую в разное время исполняли и наши корифеи: Евгений Мравинский, Геннадий Рождественский, Евгений Светланов. Эта симфония, безусловно, является показателем высочайшего уровня исполнительского мастерства дирижера, требует огромных физических и эмоциональных затрат.
В индивидуальных дирижерских прочтениях немного варьируются темповые градации, баланс звучания оркестровых масс, агогика. Но самое важное качество в интерпретации Восьмой Брукнера – создание мощного трагедийного накала в 1-й части и финале, с выстроенной системой контрастов, впечатляющих своей величественностью и силой, как рок в древнегреческой трагедии, – пожалуй, получилось только в гениальной версии Караяна.
Эта задача невыполнима без идеально слаженного звучания группы медных духовых. Ведь в общей сложности у Брукнера в партитуре Восьмой использовано 19 медных духовых (!), среди которых и чрезвычайно редко встречающийся инструмент – контрабасовая туба. Эта симфония – настоящее пиршество для медных. Большее количество сольных и ансамблевых эпизодов с участием меди, пронзающей и тяжелой, трудно найти во всей позднеромантической музыкальной литературе. Кроме того, ансамбль из 10–11 медных духовых, этих вестников рока, в эпизодах тутти является мощной поддержкой и драматургическим противовесом всему остальному инструментальному составу.
К сожалению, идеальная слаженность в ансамбле духовых Мариинского оркестра не всегда возникала, отчего общее звучание теряло мощь и трагедийный накал. Духовики проявили себя стойкими бойцами, но постепенно, особенно к финалу, и у них сдавали нервы. В целом сложилось впечатление, что Адажио из Восьмой, сыгранное дважды (на первом и втором концертах), прозвучало наиболее органично и продуманно в отличие от остальных частей симфонии. Ну что ж, главное случилось: в Самаре были Брукнер и его «Федра» – Восьмая!

* Музыковед, кандидат искусствоведения, доцент кафедры теории и истории музыки СГИК.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 27 мая 2021 года, № 11 (208)
Tags: Музыка
Subscribe

  • Устный гоблинский

    Рубрика: Наталья Эскина. Неопубликованное С понедельника по субботу я работала с утра до вечера. В воскресенье педагогическая инерция еще не…

  • Много музыки из ничего

    Константин ПОЗДНЯКОВ * Раньше книги про поп-музыку ХХ века выходили редко, сейчас их полно. Дурно переведенные, изданные на плохой бумаге с…

  • Патетическая симфония Александра Мелик-Пашаева

    Дмитрий ДЯТЛОВ * Один из редчайших документов отечественного исполнительского искусства – видеозапись Шестой симфонии П. Чайковского в…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment