Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Categories:

Александр АСТРОВ: Оказаться в дискотеке – для меня было совершенно неестественно

Интересно, знают ли студенты Центрально-Европейского университета, что профессор, который знакомит их с теорией международных отношений, когда-то читал такой же молодой аудитории совсем другие тексты? В экстравагантном костюме, под сопровождение замиксованных на простом советском магнитофоне мелодий и в лучах светомузыки? Александр АСТРОВ, которого сегодня знают как специалиста в области политической теории, в 1980-е был одним из ключевых участников куйбышевского дискотечного движения. Слушая истории Астрова о куйбышевских дискотеках, о журналистской работе в годы перестройки, о жизни в Эстонии в первые годы независимости, об учебе в Будапеште и Лондоне, убеждаешься, что запись первого рэпа на русском языке, о чем так любят писать музыкальные СМИ, – только один из поразительных фактов его биографии. «Не то что я не помню, я просто не знаю, как это случилось», – повторял Александр, рассказывая об очередном непредсказуемом повороте своей личной истории, а я удивлялась его точному пониманию ограничений и возможностей времени, в которое ему довелось жить. Мы встретились с Александром Владимировичем накануне его переезда вместе с факультетом международных отношений и другими департаментами университета в Вену. Для многих студентов и сотрудников ЦЕУ началось тревожное время перемен, и нам есть чему поучиться у человека, не раз убедившегося в том, что «где опасность, там вырастает и спасительное».

Александр Астров – дискотечник и первый советский рэпер времен «Канона» и «Гаудеамуса»

[Spoiler (click to open)]{C}{C}{C}{C}

От обычных дискотек я держался как можно дальше, потому что между тем, как жил я, и тем, что представляли собой стандартные дискотеки, не было совершенно никаких точек соприкосновения. Но в Куйбышеве, в силу определенных причин, они не были стандартными. Всё началось с того, что мой приятель Володя Нефедов где-то достал и принес журнал Playboy. Это был, по-моему, 1979 год. Естественно, он нас абсолютно поразил, потому что совершенно не соответствовал нашему представлению о Playboy`е. Главное в номере – огромное интервью с Дэвидом Боуи. Теперь, много лет спустя, мы знаем, что это интервью было историческое, Боуи очень много чего наговорил в нём. Это был особый период в его жизни, в котором было много illegal substances. Не такой глэм, как Зигги Стардаст, но уже декадентский образ, известный как The Thin White Duke. Этот период был по-своему театрализованный, в стиле кабаре. Монохроматический, черно-белый, без всяких танцев-шманцев.

Володя был такой маргинал по советским меркам. Его выгнали из 11-й, английской школы за то, что он написал что-то неприличное на стене в туалете. Потом он поступил в университет, учился на романо-германской филологии. А я, наоборот, был в каких-то комсомольских тусовках по культурной деятельности в авиационном институте. И это как-то сошлось.

Мы использовали комсомольские связи в институте, так как это был единственный способ что-то сделать. Придумали небольшое шоу: крутили песни Боуи (в основном с альбомов Young Americans и Station to Station) и вместо того, чтобы бубнить все эти истории, что Боуи родился там, сделал то, я просто читал куски из этого интервью. Плюс там был элемент театрализации, какой-то костюм у меня. Мы несколько раз это где-то показали, совершенно неофициально. Я думаю, эстетически это не было особенно интересным, но совершенно не похоже на то, что делал кто-либо в тот момент.

Теперь, когда я смотрю назад, думаю, что это было очень круто. То, что мы делали, было такой эстетизированной моделью того, как мы жили. Наша жизнь, помимо всего этого официоза, заключалась в постоянном поиске новых книг, новой музыки, фильмов и их обсуждении с друзьями. Именно это мы и делали на дискотеке, просто в какой-то более организованной форме.

Как раз в это время в Самаре уже начиналась дискотечная тусовка. Как минимум одна успешная дискотека была в Доме молодежи. В силу мистических обстоятельств там был не только зал, но и бар, то есть практически клуб, которых тогда официально не было. Была одна хитрость: для того, чтобы зарегистрировать всё это дело, надо было показать, что ты несешь что-то разумное и светлое в массы.

У всех дискотек были так называемые тематические программы, которые сводились к прокручиванию музыки и рассказам вокруг этой музыки. Для меня само по себе это совершенно не имело никакой ценности и привлекательности. Но на Заводе имени Масленникова была группа молодых ребят, которые хотели сделать свою дискотеку, и у них было уже всё на мази. Нужна была только тематическая программа, чтобы выступить на очередном конкурсе и получить регистрацию. Каким-то образом они вышли на меня и спросили, соглашусь ли я сделать для них такую программу. В силу необычайной наглости я согласился, совершенно не зная, куда влезаю.

Не помню всех подробностей, но программа, которую я сделал, была выстроена вокруг одного странного стихотворения Фета – «Никогда». Человек просыпается в гробу, вылезает из этого гроба и сначала рад тому, что опять живет, но вдруг понимает, что он – единственный, кто вообще живет в мире, а все остальные уже как бы… Стихотворение заканчивается вопросом: а есть ли смысл тогда в такой вот жизни? Тогда это ложилось на тему, которая была в поле зрения: все эти ядерные взрывы и так далее. То есть такую программу можно было как-то зарегистрировать с комсомольцами. Но меня привлекало собственно начало этого стихотворения, потому что оно очень интересно написано на звуковом уровне. Там постоянно идет такой повтор:

Проснулся я. Да, крышка гроба. – Руки

С усильем простираю и зову

На помощь. Да, я помню эти муки

Предсмертные. – Да, это наяву! –

И без усилий, словно паутину,

Сотлевшую раздвинул домовину и встал.

Вот это вот «Д-а-а-а» просто интересно звучало. У меня была идея соединить это с музыкой – я выбрал Рахманинова. То есть были Рахманинов, Фет, плюс какие-то слайды. Я так и не понял, как вообще это всё сошлось. Хотите – верьте, хотите – нет, но никто меня не контролировал. Не было никого, кто бы сказал, что всё это маразм и этого делать не надо. Мы показали это в «Гаудеамусе», в студенческом клубе университета, которым тогда заведовали Витя Долонько и Саша Новиков. Я помню Долонькины слова тогда: «Всё хорошо, но… побольше тарковщины, поменьше муравцовщины!» К чему это конкретно относилось? Уже не помню. В общем, «старик Державин нас заметил».

Зимовская дискотека получила название «Пирамида» и переместилась в «Гаудеамус» при университете. Это меня снова подвигло на очередную наглую затею. На этот раз я читал «Сон смешного человека» Достоевского. Текст я мог прочитать хорошо, но пластически совершенно ничего не мог и даже не пытался. Какое-то мое визуальное присутствие было сведено к минимуму.

Компенсировалось это несколькими вещами. Во-первых, мы c Юрием Трахтенбергом из «Пирамиды» на обычных советских магнитофонах сделали совершенно оригинальный звукоряд из десятков, если не сотен кусков из разных совершенно непонятных источников. Там и техномузыка была, и классическая – чего там только не было. Ничто не звучало в чистом виде, всё было наложено, замиксовано, перемиксовано, переделано. Этот звукоряд длился примерно полчаса, безостановочное такое нечто.

Во-вторых, у нас был оригинальный видеоряд, сделанный на слайдах. То есть мы не брали уже существующие картинки, как делала дискотека «Удачный звук», а нашли двух молодых ребят-художников, которые нарисовали всё. Мы сами того не понимали в тот момент, но, по сути, они рисовали так, как рисуют мультфильмы, – по фреймам. Эти фреймы были черно-белые, а показывали мы их в негативе, то есть они получались как бы бело-черные.

Осмысленный меняющийся видеоряд тоже был где-то на полчаса. Фактически это был фильм, сделанный на двух слайд-проекторах. Много лет спустя вышел российский мультфильм «Сон смешного человека», где основная идея один в один такая же, как сделали мы.

В-третьих – и это самое безумие. В рассказе человек пересказывает свой сон, который привел его к некоторому озарению. В самом конце он излагает это озарение, это как бы небольшая проповедь. Первые полчаса я начитывал текст под музыку с видеорядом, а потом, когда по сюжету человек просыпается, музыка и видеоряд прекращались, и я один на этой площадке, даже без микрофона, говорил еще минут пятнадцать. Это само по себе было crazy. Потом мы показывали это в «Звезде», в Доме молодежи, еще на каких-то больших площадках с сотнями людей. И это как-то работало. Не знаю, как и почему.

Потом мы сделали еще два подобных спектакля: один по тексту Эренбурга, а другой по такой советской штуковине под названием «Сорок первый». Не сами танцы меня интересовали, а скорее сама тусовка имела значение. Постоянно проводились конкурсы или фестивали дискотек. Не одни мы делали что-то театрализованное. «Удачный звук» стал театрализовывать танцевальную часть. Всё это давало какие-то новые идеи. Да, у этих конкурсов была своя официозная функция: через них дискотека проходила регистрацию. Но так получилось, что в Самаре во главе этой официозной части были неофициозные люди – Долонько, Злотник: нормальные, образованные, со своими культурными интересами, – которые поддерживали всю эту инновацию.

Уже не запрещено, но еще не обмейнстримено

В году 85–86-м я совсем потерял интерес к танцам, но стал заниматься «гостями» при участии того же Вити Долонько, некоторых людей из Дома молодежи, Злотника, плюс такой странной организации, которая называлась «Горпрокатразнобыт». По своей сути и структуре это был кооператив, то есть почти частный бизнес, с совершенно другой бухгалтерией. С их помощью мы стали приглашать музыкантов: «Центр», «Вежливый отказ», «Авиа», «Бригада-С», «Наутилус Помпилиус», Никольского… Всех уже не помню.

Естественно, никаких денег всё это не приносило, по крайней мере, нам. Но потом я узнал от музыкантов, что Куйбышев стал в их кругах известен как одно из немногих мест, куда они могли приехать и получить деньги не под столом, а официально, причем получить сразу наличными, а не спустя какое-то время.

Кульминацией этого периода стала история с Цоем, которая говорит что-то об этой культуре, бюрократической и не только. Я хотел привезти Гребенщикова. Гребенщиков в тот момент еще не был звездой, но у него уже были какие-то менеджеры, роль которых иногда выполняла его мама. При каком-то необъяснимом количестве телефонных звонков в Ленинград я так никогда и не разговаривал с самим Гребенщиковым. Всегда были какие-то сложности. И так как эти сложности в какой-то момент задолбали, я сказал: да ну хрен с ним, с Гребенщиковым, давайте привезем Цоя.

Его тогда за пределами Питера и Москвы вообще мало кто знал. Приехал Цой, который потом рассказал мне, что когда он сообщил Гребенщикову, что едет в Самару, тот сказал: «Эх, если бы я знал, я бы тоже поехал». За ночь перед тем, как Цой с Колей Михайловым из Ленинградского рок-клуба прилетели, мне приснился сон, что я встречаюсь с Горбачевым и пытаюсь ему объяснить, что в Куйбышеве запретили концерты Цоя и что это неправильно, потому что не в духе перестройки.

Цой тогда выступил с тремя концертами. Один – в полупустом зале Клуба 9 ГПЗ на Безымянке, где я тогда работал. Второй концерт был в клубе «Согласие» на Полевой, в гостинице «Театральная». Зал уже не полупустой, но тоже не забитый. Третий концерт был в небольшой стекляшке где-то на Безымянке. Это была обычная рюмочная, небольшое сооружение со стеклянными стенами. На этом концерте присутствовали среди прочего комсомольские и партийные лидеры, потому что они за всё платили.

Получается, Цой с Михайловым были в Самаре с пятницы по воскресенье, а потом в понедельник, когда они уехали, я пришел в свой Клуб 9 ГПЗ и узнал, что я там больше не работаю. Партийным людям, которые были в этой маленькой стекляшке, всё очень не понравилось. Мне сразу дали расчет, и на этом эта часть истории закончилась.

Была другая гениальная история. Витя Долонько и другие люди, которые тогда работали в бюро досуга «Праздник», организовывали День города. Я им предложил: давайте мы под этот день города привезем музыкантов из Москвы и Питера. Раз уж город платит деньги – давайте не скромничать, привезем кого-то серьезного. Я договорился со «Звуками Му» и с «Ва-банком». Но Витя меня попросил, и не без оснований, что очень важно составить программу так, чтобы партийные боссы не попали на эти концерты.

И вот идет концерт «Звуков Му» на главной сцене в Струковском саду. Я стоял, как сейчас помню, за правыми закулисами. И я вижу, в левую кулису входит заместитель председателя горисполкома. Не помню ее фамилию, но это была типичная партийная босс, которую боялись вообще все, она могла любого уволить одним мановением пальца. И в тот момент, когда «Звуки Му» уже на сцене и Мамонов делает все эти дела, она заходит в кулису и смотрит.

Все, кто это видит и кто знает, что происходит, просто цепенеют. Это всё неправда, что в фильмах показывают, – как такие дамы в гневе выбегают или рубильник выключают. Она просто садится на табуретку и сидит, и в остолбенении на всё это смотрит. Потом уходит, а концерт продолжается.

На следующий день мы с Мамоновым уже просто гуляем в этом парке. Сидим на лавочке, и опять эта женщина идет, целенаправленно к нам. Петя, конечно, не знает, кто она такая, ему это всё до фонаря. Она подходит к нам, совершенно игнорируя меня, обращается напрямую к Мамонову. Говорит: извините, а можно вам задать вопрос? Петя, в обычной жизни – тишайший, интеллигентнейший человек, говорит: да, конечно. И она спрашивает, совершенно не агрессивно: а как к вашему творчеству относится рабочий класс? Петя ей спокойно рассказывает, что да, вот ходят, людям нравится. Она говорит спасибо и уходит. И никого потом не уволили.

Ясно, что ее этот вопрос реально волновал. Это был такой когнитивный диссонанс, с которым невозможно было дальше жить. Как в этом государстве, где рабочий класс, такое вообще возможно? Эта история говорит о том, что никто не знал, что правильно, что неправильно, что можно, что нельзя. Все были реально puzzled.

Я думаю, это главная характеристика того времени и ответ на вопрос, почему все эти дискотеки, театры, концерты были возможны. Многие люди, которых я знал в дискотечном да и в рок-н-ролльном движении, были там не потому, что это было то, чем они хотели заниматься, а потому, что это было окно возможностей. Так и приходили люди – кто из театра, кто еще откуда. Поэтому там была постоянная инновация. Всё это был типичный лиминальный вариант, когда что-то уже не запрещено, но еще не обмейнстримено. Какое-то междувластие, внутри которого можно было маневрировать. Всё было открыто, возможно, всё могло пойти в разных направлениях. Те, кто готов был рисковать, попадали в эту струю. Сейчас такого нет в России. А может, есть

But where there is danger, salvation also grows

После истории с Цоем несколько месяцев у меня вообще не было работы. А потом я попал в «Волжский комсомолец». Вся история с «ВК» тоже началась смешно. За несколько месяцев до этого я написал статью о концертах Кузьмина в Куйбышеве. И эта статья не вышла. Ну не вышла и не вышла. В то время на автобусных остановках были стенды с газетами для чтения. И вот случайно я вижу там свою статью, которая появляется чуть ли не полгода спустя, и которую так отредактировали, что вообще ничего невозможно понять, о чем это и что они хотят сказать, но стоит моя подпись.

Поскольку я был без работы и делать мне было совершенно нечего, я позвонил в «Волжский комсомолец» поругаться. Трубку снял Дима Муратов, и когда я стал ругаться, он сказал: «Да что мы будем ругаться, забудь уже про это, давай, приходи, о других вещах поговорим». И я стал там работать.

Газета формально принадлежала обкому комсомола, но это было совершенное безвластие, когда много чего оказывалось возможным. Например, мы опубликовали самую известную в истории «Волжского комсомольца» статью – про митинг, где народ требовал отставки секретаря обкома и так далее.

Вы говорите, у меня хорошее чувство пульса времени, интуиция? Безответственность и наглость, я бы сказал.

Могу еще один пример привести. В самарской прессе сейчас есть такая важная тема – архитектурная Самара. Люди пытаются поменять минусы на плюсы, говорят: «Да, вот они такие, да, покосившиеся деревянные дома, но в них есть что-то такое аутентичное, чего нет в других городах». Что, кстати, правда, потому что самарская архитектура была особой, она связана с хлеботорговлей. Когда построили элеватор, дома вокруг строились достаточно необычным образом: с каменными подвалом и первым этажом и деревянными надстройками. Это неочевидно, скажем так.

В какой-то момент, примерно в 1987–88 году, я написал в «Волжском комсомольце» большую статью. Это была первая статья про один из старых кирпичных домов на Молодогвардейской, который просто разрушался. Не потому, что его кто-то сносил ради новой постройки, а потому, что ни у кого не было денег и никто не знал, что с ним делать. Никто и не понимал: а что в нем такого особенного? Ну, разрушится и разрушится. Я стал разговаривать с архитекторами, историками, и они подтвердили, что всё может быть интереснее и сложнее в этой архитектурной истории, что это стоит изучать. Что это такое? Интуиция? Да просто… Ну, интересно же! Ходишь каждый день вокруг – интересно!

Не последнюю роль играло то, что в «Волжском комсомольце» был Дима Муратов. Он постоянно ходил, какие-то идеи генерировал, и это всех так… активировало. Допустим, готовили большой очерк про людей, который жили в овраге Подпольщиков в абсолютно идиотских условиях. Ты вроде проезжаешь каждый день на трамвае, на автобусе, но не видишь, что там происходит, потому что там такая ложбина. А если чуть-чуть спуститься – там такие интересные вещи!

Когда очерк был готов, стали искать правильный заголовок. И заголовок вышел отличный – «Овражья доля». Вот так в «Волжском комсомольце» постоянно что-то на всех микроуровнях происходило. Вот другая история. Не было материала на первую полосу, редактора нет на месте, ко мне пришла заместитель редактора и говорит: ну придумай что-нибудь! Я пошел забирать свои ботинки из ремонта и взял интервью у сапожника. Тогда это был особый бизнес в Самаре. Его определенная этническая группа контролировала.

Я спрашивал старенького сапожника про перестройку, что он думает о том, о сём, и он интересные какие-то вещи наговорил. Такой глас народа. Но не с фабрики, не с обкома. Я это сдал, интервью должно идти в номер. Но тут возвращается редактор и меня вызывает – хочет правку. Я прихожу, а там правка в общем минимальная, но классическая. Вся эта история написана как прямая речь, и, естественно, этот сапожник, когда говорит про перестройку, постоянно повторяет: Горбачёв это, Горбачёв то. Редактор же всюду исправил: Михаил Сергеевич Горбачёв. Ну, сапожники так не говорят! Там голос должен звучать! Но в газете на первой полосе нельзя написать просто Горбачёв!

Есть известная строчка Гёльдерлина, которую постструктуралисты постоянно цитируют: But where there is danger, salvation also grows («Но где опасность, там вырастает и спасительное»). Эти две вещи очень явно в тот момент были в нашей жизни. Тогда были опасность и в то же время возможность. Это всё было. Это всё было интересно.

Я никогда не жил в Будапеште

Во время перестройки появилась куча всяких вариантов, как зарабатывать деньги. Например, помимо обычной дискотечной работы, каждую неделю мы ездили на свадьбы. Это был прообраз современных шоу и корпоративов. Там платили какие-то деньги, плюс с каждой такой свадьбы мы привозили какое-то количество водки и прочего.

Был такой момент, когда я вообще не пользовался общественным транспортом. Ну зачем, если есть такси? Понятно, что это в какой-то степени ненормально с точки зрения обычного советского человека. Не то чтобы криминализировано, но какое-то такое негативное отношение к этому всему присутствовало. Плюс все мы слышали от родителей: «Ну хорошо, вот сейчас ты этим занимаешься, это даже приносит какие-то деньги, но ты же не будешь этим заниматься всю жизнь?»

Сейчас большинство бывших диджеев работает на радиостанциях, но тогда это было трудно себе представить: инфраструктуры не было. Когда мне предложили работу на радио в Таллинне, это было что-то по тем временам запредельное. В 1990 году я уехал из Самары.

В Эстонии тоже было интересно. Там много процессов наслаивалось друг на друга. Но это отдельная история.


Александр Астров – лучший, по словам министра иностранных дел Эстонии, эстонский политический журналист

В Эстонии я занимался радиожурналистикой, в основном политической. Всё это было так или иначе связано с историей. Мне надо было как-то систематизировать то, что я уже знал. Для этого я приехал в Центрально-Европейский университет (ЦЕУ). Сначала на год, на программу по истории, но только половину курсов, если не меньше, брал с истории. А остальные были отовсюду – nationalism, international relations, в основном теоретические курсы.

Когда в 1997 году я приехал из Эстонии в Будапешт, я ненавидел этот город. Представьте, что вы живете в нордическом Таллинне, а потом переезжаете в совершенно хаотичный Будапешт, в этот балканский бардак. Много мусора, никакие сервисы нормально не работают. Мы тогда снимали квартиру со знакомыми из Косово на Rózsa utca и как-то проснулись утром от очень громкого шума. Выглянули на улицу и увидели танки. А это кино снимали!

Весь этот бардак я ненавидел, но вдруг понял, что не очень хочу возвращаться в Таллинн. Но и остаться было непросто. После магистратуры получил предложение из London School of Economics и думал, ехать или не ехать, потому что денег, даже чтобы просто жить там, не было. В итоге получил грант от ЦЕУ и поехал. Мне еще год платили стипендию, а потом можно было заниматься диссертацией из Будапешта. В Лондоне я провел год и вернулся в Будапешт. Постепенно начал привыкать к городу.

Честно говоря, я никогда не жил в Будапеште, я всегда жил в ЦЕУ. Моя первая квартира, которую я арендовал в Будапеште, была прямо напротив Базилики рядом с университетом. Следующая моя улица – Király utca – тоже очень недалеко. Потом мы сняли квартиру на Nagymező utca, а квартира, где я сейчас живу, – на Oktogon. Это мой ареал. Я хожу иногда на ту сторону, в Буду, но не скажу, что очень часто. А уж куда-то дальше поехать – нет. Я очень «локализован».

Таллинн и Будапешт в какой-то мере объединяет и отличает от Самары – с одной стороны, и от Лондона и Москвы – с другой, то, что это среднего размера города, но это города-столицы. Сочетание странное с точки зрения мегаполиса типа Лондона или с точки зрения городов типа Самары, которая вроде большой город, но он какой-то недоделанный во всём.

В Таллинне я всегда себя достаточно комфортно чувствую, потому что мне не нужно большое пространство. Лондон же состоит из таких отдельных «карманов», там не обязательно перемещаться по всему городу, можно жить в каком-то конкретном районе, редко покидать его пределы. И, кстати, в Москве и в Питере – так же. Вена тоже другая. Мне действительно нравится район рядом с Quellenstraße, где теперь венский кампус университета. Очень интернациональный, много новостроек. Когда я раньше приезжал в Вену, конечно, вся эта имперскость обращала на себя внимание, а сейчас я и не бываю в тех частях города. Сейчас мне больше интересны другие районы – арабские, турецкие, болгарские. Не знаю, как там всё сложится. Снова появятся вещи, которые нам незнакомы.

* Первый материал рубрики опубликован в № 5 «Свежей газеты. Культуры» за 2021 год.

Записала Елизавета БЕРЕЗИНА

Полный вариант интервью опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 27 мая 2021 года, № 11 (208)

Tags: Культура Самары
Subscribe

  • Человек радио

    Окончание. Начало в № 18 «Свежей газеты. Культуры» за 2021 год.…

  • «Мечты сбываются?»

    Вчера в Тольятти завершился фестиваль «Шостакович. Самарское время. DSCH ». Музыкальные обозреватели «Свежей газеты.…

  • Человек радио

    ПАВЕЛ МАРГУЛЯН – фигура в Израиле известная. Number one в тамошней русскоязычной радиожурналистике, по определению автора…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment