Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Category:

Перекресток Коэнов, или Что лежит в коробке Бартона Финка?

Леонид НЕМЦЕВ *
Текст иллюстрирован кадром из фильма братьев Коэн «Бартон Финк» 1991 года

В 1990 году братья Коэн обдумывали гангстерский нуар «Перекресток Миллера», прокрастинировали, вязли в перипетиях сюжета, попросту пялились в потолок и обсуждали проблемы, которые обычно возникают у сценаристов (вроде того, почему на листе сами собой не появляются вещие буквы или почему сюжеты не удается подсмотреть во сне). Но дело не двигалось несколько месяцев. Они даже залезли в учебники по сценарному мастерству, чего отродясь не делали, изучая возможности кино исключительно на практике.

[Spoiler (click to open)]

В школьные годы у них завелась старенькая камера, на которую они переснимали увиденные фильмы. Это были обрывочные эпизоды с друзьями и соседями, которых удалось уговорить. С этого начинаются великие карьеры, а не с выписок из учебников. Потом Джоэл устроился в контору, которая снимала дешевые ужастики.
Первый фильм братья написали и выпустили в 1984 году. О них говорили, что они не умеют писать, у них даже не соблюдается обычная трехчастная структура. Это та самая структура, которую придумал Аристотель и которую любому советскому школьнику внушали в школе под видом плана к сочинению: вступление, основная часть, заключение. У сценаристов это называется «завязка, кульминация, развязка». В общем, удивительно, что братья Коэн, в роду которых были раввины, не разобрались в такой простой штуке, ведь у нас со школьными сочинениями обычно прокатывало. Кстати, где они?
Итак, учебники по сценарному мастерству немного рассеяли их скуку, потому что им было смешно буквально на каждой странице. Дотошное выполнение советов мастеров до сих пор кажется им высшей формой идиотизма. В этом и проявляется их специфический юмор, уходящий корнями в психоделическую черноту: они наслаждаются человеческим кретинизмом (и даже, скорее, фантазией о нем).
Кретин – первый подручный сценариста, он обязательно создает проблемы, которые потом трудно будет исправить. И хотя вокруг кретина можно слоями накладывать психологию комплексов, философию, прозрения, откровения и этические принципы, в центре любого сюжета (или в шаге от него) всегда будет невообразимый и неправдоподобный, наивный и убежденный идиот, а в двух шагах – сразу десяток. При этом братья Коэн никогда не выверяют материал на фактографическую и документальную точность, а всю философию достают из мешка с общей эрудицией. Конечно, там есть кое-какие ценные вещи, читать они любят, но исключительно по велению сердца.
В итоге «Перекресток Миллера» не двигался с места, зато пригодилась идея со сновидениями. Хотя готовые сюжеты и не снятся, побочно снится много всякой забавной и странной ерунды, которую можно использовать в фильмах. С тех пор в каждом их фильме есть особая ниша с дикими и удивительными сновидениями героев, косвенно связанными с сюжетом.
***
Вдруг у них сложился побочный, отдельный и очень успешный проект – фильм «БАРТОН ФИНК». Сценарий был написан за пару дней и через три недели уже был отделан и готов к использованию. В этом фильме нельзя отличить сновидения от реальных событий. Сценарист, сидя в номере отеля в 1941 году, впадает в творческий кризис, и его сознание само начинает как-то из него выбираться, меняя реальность и превращая ее в ад.
Ныне Бартону Финку исполняется 30 лет (или сразу 80, ведь тот Бартон появился в Новом Голливуде накануне открытия Второго фронта). Похлопаем этому славному парню, давайте споем ему заздравную песню и пожелаем долгих лет жизни. Ведь у сценаристов никак не убавилось проблем. Наоборот, с развитием индустрии сериалов проблем прибавилось, хотя и бартонов финков развелось предостаточно. Надеемся, этому Бартону Финку удалось выжить в своем персональном аду. Да и какие могут быть сомнения, откуда бы было столько фильмов?
Принято говорить, что каждый фильм братьев Коэн многослойный. В основном слои складываются не из полифонии, жанрового разнообразия и философских проблем, они складываются из чисто сценарных идей, реализованных в действиях героев и появлении непредвиденных и совершенно случайных поворотов сюжета и персонажей. Например, рассказчиком в «Большом Лебовски» становится настоящий ковбой с Дикого Запада, не знакомый с героем. Это чистая импровизация, у которой не было объяснения, кроме внятного ощущения, что он здесь не помешает. А какой ковбой помешает типично американскому фильму?
Драматург с социалистическим идеализмом в стиле Бертольда Брехта (он даже любит вставлять в свою речь эпитет «трехгрошовый»), на деле просто занятый заботой о простом человеке, ищущий внимания простого народа – торговцев рыбой, портье и лифтеров, – попадает в Голливуд.
Что это за место? Это место, где писателя вдохновляют многократными дублями выхода на ринг одного и того же борца с пугающим оскалом. Место, где продюсер, выходец из Минска, в одну секунду становится полковником, способным принять командование полком в войне с Германией и Японией. Место, где так жарко, что под обоями течет клейстер, и они отклеиваются. Место, где на всю Калифорнию найдется один комар, который сядет пить кровь с окоченевшего трупа.
Мы давно живем во времена, когда герой перестал быть важным. Важен мир вокруг него, но этот мир может быть точной проекцией его сознания. Разобраться в мире, который стоит за границами выверенного кадра, невозможно. Даже сейчас это куда меньше возможно, а мы говорим о фильме 1991 года. Скажем так, перед нами великое предупреждение. Кухня штампованного сознания не может не быть в высшей степени сюрреальной.
***
И вот перед нами герой. Нерешительный невротик, выброшенный в незнакомые условия, которые с ним сами происходят (как сны снятся сами), а не которыми он руководит. Скучный герой, не способный на великие перемены и подвиги, которые как-никак требуются для всякого нормального героя фильма. Но этот герой фильмы сочиняет. Поэтому при всей видимой статичности его личности с его воображением происходят кульбиты, которые далеко ушли от прежних возможностей кинематографа. Теперь это мир чистой непредсказуемости, неподотчетности и непредвиденности. То есть ад.
Сценарист (за которым прячется Фолкнер) уже достиг успеха, чинно блюет в сортире, а потом разгуливает с бутылкой по горному серпантину, говорит, что каждый глоток – это кирпич, воздвигающий стену, спасающую от грязи. Финку это пока еще не очень понятно.
У братьев Коэн есть особое свойство: всё, что может получить развитие и увести в абсурдную коллизию, непременно будет использовано. На любом перекрестке следует сворачивать на тот путь, который выглядит менее нормальным.
С Финком случается именно то, что обычно случается в кино. Но перед нами как раз сценарист, не способный написать сценарий, пребывающий в творческом ступоре. Тем не менее, он поселяется в отеле, который представляет собой квинтэссенцию сознания голливудских сценаристов. Наверное, этот отель мог бы получить приз как по-настоящему главный герой фильма. Самое удивительное попадание Коэнов, потому что до «Бартона Финка» роль Отеля была не так заметна. Но потом посыпалось: появились фильмы о страшной комнате в отеле, о соседе-маньяке, о внутренней кухне Голливуда и так далее. Это передает фраза соседа, Чарльза Медоуса: «Ты только турист с печатной машинкой, а я тут живу!»
Эта фраза открывает нам весь баланс отношений между «изобретателем» и рабочим материалом, автором и адресатом, сценаристом и человеком из народа. Его следовало послушать. Но Финк так и не дал себе труда просто с ним поговорить, с человеком, для которого он старается писать. А там нечто такое, что и не снилось нашим мудрецам-сценаристам: там настоящий ящик Пандоры, который может смести любой интеллигентный строй рассудка.
Финк отказался заглянуть в коробку, оставленную ему соседом-маньяком (полицейские рассказывают, что все его жертвы были обнаружены без головы и эти головы так и не были найдены). Коробка так и останется нетронутой до конца фильма. Но как она вдохновляет! Финк пишет сценарий, просто сев спиной к окровавленному матрасу. Творит, поставив упакованную коробку перед собой.
В коробке всё то, что необходимо придумать, поэтому открывать ее нельзя. Финк «на контракте», и коробка ему пригодится. Что это за сценарий, мы не узнаем, как и не очень поймем, чему были посвящены его успешные пьесы на Бродвее. Зато Финк уверен, что наконец-то написал что-то большое. Но это Большое всего лишь приводит его в эпицентр драки между матросами и пехотинцами, отправляющимися на войну. А потом Финк возвращается в ад, где его сценарий читают агенты полиции (и один сомневается, что имеет дело с настоящим сценаристом).
***
Следуя логике сновидения, братья Коэн показывают нам нехитрую анекдотическую систему контрактной работы в Голливуде. При одном только подозрении, что она хоть сколько-нибудь реальна, можно погрузиться в тихий ужас. Бартон Финк из него и не выходит. Глава кинокомпании дает ему полную свободу, при малейшей задержке целует ботинок прямо в подошву, а потом зарубает готовый сценарий, едет на войну и предупреждает, что контракт предполагает вечное существование Бартона Финка в процессе изобретения сценария. Так ад хотя бы из формы жаровни и криминального триллера принимает очертания мифа о Сизифе.
Я был бы очень рад найти в фильмах братьев Коэн какую-то философскую подоплеку (да и где ее нет?), скрытую мистерию или путь совершенствования. Но в том и дело, что они чрезвычайно добросовестные работники кино, при этом кино американского. Это кино должно быть привлекательно, зрелищно, оно обязано удивлять, даже напрягать, путать, водить за нос. И, разумеется, приносить доход. Искать у них каббалистические корни бессмысленно. Их фильмы – продукты нескольких эстетических принципов, которые построены на умении весело проводить время, сохраняя любовь к профессии. И за всем стоит бездна иронии. Именно бездна – то есть то, что не имеет дна, не приводит к окончательным ответам.
Братья Коэн ответственно подходят к вопросу жанра и корректно выполняют поставленную задачу. Но их фильмы всегда чуть больше жанровых рамок. Во всех их фильмах создается плотное кольцо насмешки вокруг избранной темы. То есть какой бы жанр нам ни предлагался (нуар, триллер, фильм ужасов, философская драма, вестерн), он всегда окажется внутри едкой и абсурдистской комедии.
И сами создатели стараются так же существовать вне нашего мира, обнимая его снаружи и смеясь над ним. Они как будто говорят каждым своим фильмом: «Когда ты не способен ни на что повлиять, какая разница, насколько ты во всём разобрался и остался ли ты при этом серьезным человеком».
Мне кажется, что разница есть. Высшие смыслы существуют потому, что кто-то их защищает, и разрушаются, когда кто-то над ними смеется. Но как не любить эту фантасмагорию? Все-таки удовольствие от их фильмов – исключительно интеллектуальное. Это умение выбрать разум в качестве основного инструмента и извлекать из него чистые звуки. Разумеется, узнаваемые вплоть до нюансов. Эти звуки, состояния, страхи – совершенно интимные, но не допускающие окончательного родства. Между нами всё та же плотная плёнка бесстрастной насмешки.
Вас как будто пригласили на шаржированный карнавал, и вы спрашиваете, как вам нарядиться, на что братья Коэн отвечают: «Не бери в голову, ничего не понадобится, ты и так одет подходящим образом!»
Что касается коробки Бартона Финка, то это даже не секрет. В ней лежит что-то очень определенное, что сам Финк может увидеть только в кошмарном сне. Но зачем ему открывать коробку? Ведь, держа её под рукой, он может запросто общаться с девушкой с картинки, висящей над его рабочим столом. Коробка дает возможность обуздать поток сознания, настроить мысль в адовом хаосе, обступившем его плотным кольцом, и продолжать трудиться. А трудится сценарист именно тем, что у него в коробке, своей головой.

* Прозаик, поэт, кандидат филологических наук, доцент Самарского государственного института культуры, ведущий литературного клуба «Лит-механика».

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 13 мая 2021 года, № 10 (207)
Tags: Кино, Литература
Subscribe

  • Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment