Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Categories:

Потери и находки

Вопросы задавала Светлана ВНУКОВА *

«В его живописи – та же грандиозность, которая потрясает нас, когда мы слушаем Баха». «Он сродни великому русскому поэту Федору Тютчеву, для которого внешний мир – лишь мимолетное и недолговечное видение, ненадолго возникающее из хаоса и тут же в нем исчезающее». «Художник редчайшей и многогранной чувствительности». «Одно из высших достижений современного искусства». Это все о Царфине, живописце, художнике по тканям, поэте, представителе знаменитой Парижской школы Файбиш-Шраге ЦАРФИНЕ, который никогда не был в Самаре. И не будет: земной и очень непростой путь художник завершил в 1975 году во Франции и, скорее всего, даже и не думал о нашем с вами городе. Но знал, что где-то в центре России живут его братья и сестры. Письма отправлял, но ответы не приходили: железный занавес. Тем не менее Самара Царфину не чужая. Мы говорим с одной из тех, кто эту связь воплощает. Знакомьтесь: Элла ЦАРФИНА, внучатая племянница живописца.

Шрага Царфин
[Spoiler (click to open)]
Прежде чем начать разговор об этом удивительном художнике, его не менее удивительной судьбе и ваших связанных с ним изысканиях, хотелось бы, Элла, поговорить о вас. Вы довольно давно уже в Израиле, но вы – самарчанка, потому как и родились, и росли в Самаре...
Если вас не смущает, я родилась и больше 30 лет – до октября 90-го – жила в Куйбышеве, из Куйбышева и уехала. Семья же наша в Самаре с 1927 года. Хотя папа родился в 1925-м в Белоруссии, в Смиловичах.

Элла Царфина. 2019

Как и его дядя Шрага Царфин, и знаменитый друг Шраги Царфина живописец Хаим Сутин.
Царфин и Сутин – друзья с детства. Они и жили по соседству. По линии моего отца вообще все из Белоруссии, и мне не очень понятно, как дедушка, бабушка и мой папа оказались в Самаре. Пытаюсь выяснить и это, но пока безрезультатно.

А мама ваша откуда?
Мама с Украины. В начале войны ее семья бежала из Винницы, и благодаря тому, что старший брат мамы работал тогда на 4 ГПЗ, ей и ее семье удалось остаться в Куйбышеве. Здесь же мама встретила папу, они поженились, и в конце 48-го родился мой старший брат, к сожалению, покойный: умер прошлым летом. Мы были очень близки духовно. Своей семьи у него не было, он был инвалид после перенесенного в двухлетнем возрасте полиомиелита. И когда сегодня спрашивают о моем отношении к прививкам, то первое, о чем я думаю, так это о том, что если бы в 50-е годы была прививка от полиомиелита, жизнь моего брата, моя и моих родителей сложилась бы, наверное, по-другому.

Чем занимались ваши родители?
Мама, Елизавета Иосифовна, была детским зубным врачом, достаточно «популярным» в Куйбышеве. До сих пор бывшие ее пациенты о ней вспоминают, и всегда очень тепло.

Она, случайно, не на Красноармейской работала?
Да, угол Красноармейской и Фрунзе – Городская детская стоматологическая поликлиника. Были у мамы и выездные, как бы сейчас сказали, «сессии» в школах и пионерских лагерях – в плане заботы о здоровье детей в те времена всё было поставлено очень хорошо. А папа мой, Яков Ефимович, работал в госпитале инвалидов Отечественной войны, он был зубной техник. Сам тоже прошел войну, фронтовик. Человек был веселый, с большим чувством юмора, «симпатяга». Голос у него был прекрасный. В юности он даже подрабатывал в оперном театре. Друзья его обожали. Про таких, как он, говорят: «Душа компании». Необыкновенной доброты был человек. Вообще доброта и тепло по отношению к людям – это то, что отличало и маму, и папу, и бабушку Татьяну Абрамовну, и дедушку Ефима Абрамовича.

Дед был старшим из братьев Царфиных?
Старшим был Шрага, о котором в семье до определенного момента никто никому ничего не рассказывал. По понятным причинам.

Наличие заграничных родственников тогда не афишировали.
Да в нашей семье о Шраге тогда ничего, по сути, и не знали. Кроме того, что в 1912–1913 году после учебы в виленской рисовальной школе Трутнева он уехал в Палестину. У прадеда было три сына и две дочери. Старший – Шрага, младший – Натан, мой дедушка был средним из братьев. Он сыграл в моей жизни очень большую роль, был для меня идеалом: мудрость, ум, любовь к книгам, чтению... Без какого-либо специального образования, но при этом грамотный, образованный человек.

Чем занимался?
Тем, что мы знаем как кооперативы. А тогда это называли «производственные артели». Вот дед был артельщик. Член партии, между прочим. И при этом поддерживал синагогу и вообще для еврейской общины города много сделал.

В каком районе вы жили?
В Самарском. На Венцека. Дом 115, которого уже нет. Это на углу с Ленинской, в квартале от бывшей 44-й школы. Часто вспоминаю своих одноклассников и друзей по школе Татьяну Водопьян, Сергея Дубинина, Сашу Наумцеву, Михаила Бахраха, Мишу Трифонова, Костю Гуревича… Школа была с углубленным изучением немецкого языка, который впоследствии стал моей профессией. Синагога, которая, как я понимаю, до сих пор еще не отреставрирована, река Самарка, к которой мы спускались по Садовой, Затон, Запанской переезд, железнодорожный мост, и ты машешь людям в окнах проезжающего поезда... Места и радости самарского детства.

А места-то довольно хулиганские. Наследие самарских горчишников, полагаю, было ощутимо.
Даже очень ощутимо. Приходилось и общаться с самарской шпаной, и распевать блатные песни. Но надо сказать, что все, кто жил по соседству, с большим уважением относились к нашей семье, главным образом к дедушке, который всегда готов был помочь и словом, и делом. Дом наш был двухэтажным, многоквартирным. Благодаря стараниям деда в доме появились и газ, и вода. Но я до сих пор вспоминаю водопроводную колонку и походы к ней с коромыслом. Было у меня детское такое коромыслице с маленькими ведерочками, и это входило в круг моих обязанностей – ходить за водой.

Вы педагогический окончили? Или университет?
Педагогический. Факультет иностранных языков, кафедра немецкого. Раиса Михайловна Щеглова, мой первый преподаватель, Муза Кузьминична Демидова, педагог по лексикологии, знаменитый Герман Станиславович Орешко, преподаватель страноведения, на котором держались все самарские клубы интернациональной дружбы, очень активный был в этом плане человек, и, конечно же, Лидия Петровна Говердовская, заведующая кафедрой и декан факультета, на котором я училась и работала потом; недавно ушедший из жизни Игорь Вершинин…

Почему вы уехали? Если это не бестактный вопрос.
Мысль об отъезде появилась в конце 80-х. Тогда подняла голову «Память», и до Самары она тоже, к сожалению, докатилась. Было много неприятных моментов. Один из самых тяжелых связан, правда, не с Самарой, а с моей поездкой в Санкт-Петербург, который тогда еще был Ленинградом. Поехала сдавать кандидатский по языкознанию и так неуютно себя почувствовала в так любимом мной городе. Идешь, а за спиной бритоголовые черно-коричневые подростки. Ждешь автобуса, а они тебя со всех сторон окружают. Вот это ощущение постоянного их присутствия.

Кто-то в Самаре остался из родных?
Да, но многих уже, к сожалению, нет в живых. По линии папы троюродный брат, достаточно известный уролог, – вот он в Самаре. Авдим, сын младшего брата дедушки, практически мой ровесник, но приходится мне дядей, он – директор одного из самарских заводов [ЗАО «СТАН-САМАРА»]. Его сестра, Анечка Царфина, тоже в Самаре. Она музыкант, педагог, хормейстер, работала в школе у Кнохинова, сейчас на пенсии. По линии мамы – Зина Фельштинская, Зорик Товбис. И дорогая подружка Елена Леоновна Шнейдман, зав. кафедрой французского языка в педе.

А в Белоруссии?
Никого. Евреи Смиловичей, в том числе прадед и сестра дедушки с грудным ребенком, были расстреляны осенью 41-го.

И родители Сутина тогда же погибли. Его отец портным был, по-моему. А ваш прадед, как пишут, крупным промышленником.
Это немного преувеличено. На самом деле он занимался кожевенным ремеслом. И, как говорит дядя, у него был магазин, где он все эти изделия из кожи и продавал. Сбрую и прочее. Смиловичи – небольшое местечко, и, возможно, кому-то прадед и впрямь казался крупным промышленником. Но до конца 80-х я, повторюсь, ничего этого не знала. В семье бережно хранилась фотография, о которой мне было известно только то, что это фотография дедушкиного старшего брата-художника, его жены и дочери лет 15–16. Еще было известно, что в начале века он уехал в Палестину и связь с ним была потеряна. О подробностях спросить уже было некого, да и папа много не знал. Фотография хранилась вместе с пожелтевшим листочком бумаги, на котором машинописью был набран текст на русском языке о том, что в Гренобле прошла выставка картин Царфина, и было это в 1947 или 1948 году.
В Израиль я уезжала с родителями, братом и 11-летним сыном. Сразу по приезде в Израиль, еще даже не владея языком, но зная, что в начале века Царфин оказался в Палестине, я начала поиски. Подала запрос в министерство внутренних дел Израиля и вышла на две израильских семьи по фамилии Царфин, которые, как выяснилось, никакого отношения к Белоруссии не имели. Была у меня еще одна зацепка. Кто-то мне говорил – папа или дядя, – что в Эрец-Исраэль (государства тогда не было) Царфин учился в художественной академии Бецалель. Я обратилась в академию, и тоже безрезультатно. Но меня уже это не отпускало. Я жила с мыслью о Царфине и дожила до «Гугла». Это был 99-й или начало 2000-го...

Вы погуглили…
…и нашла списки художников и тех, кто представляет их интересы. И там буквально два предложения о Царфине – годы жизни, где похоронен и имя представителя. Так я вышла на дочь Царфина. К моему большому счастью, она сохранила девичью фамилию. Во Франции приняты двойные – по мужу она Дюлак. Я обратилась к председателю организации людей, представляющих интересы художников, с письмом, в котором рассказала о фотографии семьи Царфиных и о нашем с ними родстве. Председатель этой организации со мной связался, сказал, что Лилиан, так зовут дочь художника и двоюродную сестру моего папы, гостит в Америке у своей дочери и, как только вернется во Францию, он передаст ей информацию.

Семья Дюлак. Монпелье, 2013

А я не оставляла в покое «Гугл». Ночами просиживала у монитора в поисках еще хотя бы какой-то информации и уже знала, что Лилиан – профессор старофранцузского языка, и даже уже сложилось письмо к ней, которое на работе у брата помогли перевести на французский.
Был очень такой примечательный момент. Перепечатываю это письмо с листа бумаги, чтобы, как только появится адрес, тут же отправить его Лилиан электронной почтой. Печатаю на французском, который мне совершенно не знаком, и в этот самый момент получаю письмо из Франции, но на английском.

От Лилиан?
От нее! Я просто глазам своим не поверила. Вот так началось наше общение. У меня не очень сильный английский, но сын помогал, и как-то общими усилиями мы переписывались, разговаривали по телефону, даже папа мой успел с Лилиан поговорить на смеси русского и ломаного идиш.

Она русский знает?
Базовые слова. От родителей, которые дома иногда говорили по-русски. Лилиан рассказывала, что отец часто вспоминал родные места, пел песни на русском языке, пел на идиш. Я ей рассказывала о судьбе ее деда, братьев и сестер ее папы. И выяснилось, что она тоже пережила катастрофу во время войны. Шрага был в Сопротивлении, а ее прятали в монастыре. Это судьба многих еврейских детей во Франции. Обменивались мы, конечно же, и фотографиями, и обнаружилось, что младший из братьев, Натан, очень похож на старшего, на Шрагу. Буквально одно лицо.

А из работ Царфина у вас что-нибудь есть?
Одна-единственная. Лилиан прислала сыну в качестве свадебного подарка.

Насколько я знаю, вышла книга, где Царфин рассказывает о себе и вспоминает Сутина. Эта книга у вас есть?
Она вышла на белорусском, но мне обещали русский перевод. Эта книга написана не Шрагой – Юрием Абдурахмановым. Главным образом, со слов Лилиан и ее мужа. Там кое-какая информация и от меня, и это тоже особая история, как состоялось наше знакомство с Юрием. Лилиан в какой-то момент обратилась ко мне с просьбой поговорить с журналистом из Белоруссии. Это было, наверное, в году 12-м – 13-м. Я долгое время не соглашалась: много же всяких мошенников, я боялась, не станет ли этот Юрий использовать Лилиан в каких-то своих целях, и каждый раз находила какую-то причину от беседы отказаться. А потом Юрий сам вышел на меня. Он чем меня подкупил. Тем, что опубликовал в газете еврейской общины Mishpakha («Семья») статью о Царфине и прислал гранки этой статьи. У нас завязалась дружба по переписке, я рассказала ему историю нашей семьи и моего поиска. Отправила фотографии, которые у меня были.

И именно с этой книги началось возвращение художника на родину?
Все началось с того, что Белоруссия заинтересовалась художниками – выходцами из Белоруссии, а их в том же Париже было немало: Любич, Зак, Генин, Кикоин, Кремень, Цадкин. Все они, как и Шагал, Сутин и Царфин, – представители Парижской школы живописи...

Шрага Царфин. Образцы тканей

...и были, как пишут, едва ли не самыми яркими «пчелами» парижского «улья», где в те годы правили бал Пикассо и Модильяни.
Но если о Шагале в Белоруссии знали, то имена остальных, Сутина и Царфина в том числе, на родине были практически неизвестны. В 2013 году сын Лилиан и мой троюродный брат был приглашен в Минск на открытие выставки этих художников и подарил белорусам, по-моему, две картины – Лилиан очень трепетно отнеслась к идее возвращения имени отца на родину. А в 2015 году Белгазпромбанк совместно с Юрием и с неким просветительским центром организовал Сутинские чтения, пригласили на них меня и по моей инициативе Авдима и Анну Царфиных. Это был мой первый приезд в Беларусь, на родину моего папы и его предков. В Смиловичах к тому времени на базе детской общеобразовательной школы был открыт зал Сутина. Ровно 6 лет назад мы там были. И вот тогда-то я впервые и увиделась со своим троюродным братом. Тогда же там был открыт и зал Царфина. Работ немного, четыре, может быть. В основном зарисовки, эскизы. Царфин ведь был не только живописцем, он был художником по тканям – для домов высокой моды делал эскизы. Юрий Абдурахманов к тому времени уже много раз побывал во Франции. Он переводчик по образованию, и он привозил те картины. Купил их для школьного музея все тот же Белгазпромбанк.

На персональной выставке Шраги Царфина в Белорусском национальном художественном музее. Нижний ряд: Элла и Анна Царфины, организатор выставки, Дмитрий Царфин с супругой. Верхний ряд – Авдим Царфин, Ив Дюлак с дочерью, Борис Царфин. Минск, 2019

Дома вашего в Смиловичах не сохранилось?
Ни нашего, ни сутинского. В музее есть какие-то приметы времени, скажем так. Швейная машинка, шкаф... Хотя сомневаюсь, что это принадлежало какой-то из двух семей. В этом же 2015 году мы были на могиле прапрадедушки, нам показали его надгробный камень. Старое еврейское кладбище, очень старое, довоенное, – вот оно сохранилось. Там и предки Сутина тоже лежат. А на том месте, где нацистами были расстреляны жители Смиловичей, – мемориал. И там мы тоже были. А возле школы посадили две березки. В память о двух художниках.

А с Лилиан вы так и не виделись?
Нет, к моему большому сожалению, но со своим французским братом виделась дважды. На Сутинских чтениях в 15-м и в декабре 19-го на первой персональной выставке Царфина в Белорусском национальном художественном музее. Брата зовут Ив, он детский кардиохирург в Тулузе. Его старшей сестры Катрин – профессора Гарварда – не было на этой встрече.

Во Франции должна была быть, насколько я знаю, персональная выставка Царфина.
28 марта должна была открыться. Я получила приглашение, и самарские Царфины тоже хотели быть на открытии, но из-за локдауна Франция не принимает никого, кроме лиц с французским гражданством. У них очень тяжелая обстановка с коронавирусом. Вот тоже ирония судьбы: Сколько лет я мечтала приехать во Францию и встретиться с Лилиан, и вот она, казалось бы, рядом, эта встреча, но...

Ну и видеть «вживую» полотна Царфина – наслаждение. Даже если что-то уже видели в Белоруссии. Я-то только по Интернету его работы знаю. Но даже на экране – это сильно. Ну и биография, конечно, у человека... Кстати, о биографии. Было в процессе вот этого вашего погружения в Царфина что-то такое, что зацепило так, что не отпускает по сию пору.
Прежде всего, наверное, сам факт этого погружения. Вот это движение от полного незнания к такому большому объему информации, который я получила от Лилиан, главным образом. А что касается событий его жизни... Наверное, приезд Шраги в Палестину. Он же здесь не только учился в академии изобразительных искусств. Он здесь воевал. Участвовал в Первой мировой войне в составе еврейской бригады Британского легиона. Они сражались с турками, которые были тогда союзниками Германии. Здесь есть музей Британского легиона, и в книгах – его имя. Он был здесь в кругу людей, которые создавали страну. Были первопроходцы. И это тема, которая, мне кажется, достойна того, чтобы ею заняться. Если я доживу до свободного времени, думаю, что займусь. Еще у меня есть заветная мечта – организовать выставку Царфина в Израиле. Я пыталась. Здесь была выставка Сутина, я добилась встречи с директором музея в Эйн-Харод, буклеты подарила, которые привезла из Белоруссии. Но, видимо, так это не работает.

Шрага Царфин. Церковь Святого Романа в Локранане. 1968

Я читала, что во Франции Шрага оказался в конце 20-х. Получается, он все это время жил в Палестине?
Из Палестины он уехал в начале 20 года, уехал в Германию и стал там учеником художника Макса Либермана. Слышали о таком?

Один из главных импрессионистов за пределами Франции.
Вот у него Шрага учился. Дело в том, что в Палестине в те времена в изобразительном искусстве достойными для художника сюжетами считались исключительно сюжеты библейские, да и то было много ограничений в изобразительной части. А 20-е годы – это время возникновения многих новых течений, появилась целая плеяда художников, которые ощущали потребность работать иначе, чем учили в той же академии. Шрага был одним из них, и он уезжает в Германию к Либерману, и только потом – во Францию.

Где и встречает друга своего детства Сутина, который уже известный художник.
Известный в определенных кругах, скажем так. У Хаима ведь тоже судьба – и творческая, и человеческая – была несладкой. А возвращаясь к вопросу о том, что меня больше всего поразило в Шраге… Главным образом, то, что он был не только большим художником, но на редкость бескомпромиссным человеком. Это, конечно, вносило определенные трудности в жизнь его семьи. Все его картины, которые сегодня известны, в основном послевоенные. А ведь он и до войны много писал. И есть мнение, что большую часть своих ранних работ он уничтожил.

Слишком был к себе строг.
Необыкновенно. Он вообще не рассматривал живопись как способ заработать. Давал уроки рисования, делал эскизы тканей. Вот и все источники заработка. Дело доходило до того, что в тяжелое послевоенное время его жена тайком выносила картины, чтобы продать и как-то облегчить существование семьи. Жена у него тоже, кстати, русскоязычная. Она из Бессарабии. Очень симпатичная женщина, химик по профессии. Шрага и выставлялся не часто. В свое время один коллекционер приобрел сразу несколько его работ, но на выставки их не давал. Настоящее признание пришло после смерти.

«Картины, излучающие свет».
В каком-то смысле они и мистические, эти его работы.

Иная реальность.
Безусловно. Хотя есть пейзажи, в которых читаются славянские мотивы. Помню, когда мы были в Смиловичах первый раз, была ранняя весна, в Белоруссии в это время еще лежит снег, но уже такой грязноватый, и, глядя в окно машины, я вспомнила одну из работ Шраги. Это была Белоруссия. Белоруссия ранней весной.

Он тосковал?
Думаю, да. Ну что я вам могу еще сказать... Есть фильм, называется «Блуждающая звезда Смиловичей». На YouTube его можно найти. Режиссер – Зоя Котович. Она приезжала в Израиль, мы с ней путешествовали по музеям, выискивали материалы. В картине есть и небольшой сюжет со мной. А еще могу дать вам интересную, как мне кажется, идею. На Сутинских чтениях я познакомилась с доктором искусствоведения из Вильнюса. Она тоже занималась Парижской школой. Еще и потому, что многие белорусские художники, которые этой школе принадлежали, как и Шрага, в свое время учились в виленской рисовальной школе Трутнева. Женщину эту зовут Иоланта Сиркайте. Она очень интересный и талантливый человек. Три года назад Иоланта организовала выставку художников Виленской школы в Вильнюсе. Из бесед с Иолантой я узнала, что последний из директоров виленской рисовальной школы – Сергей Южанин – во время Первой мировой войны был эвакуирован в Самару. А сама школа, похоже, закончила свое существование.

Супруги Царфины в Иерусалиме. 1970

Вот это да! Надо поискать. Какой-то след ведь должен же остаться.
Ищите и обрящете.

* Член Союза журналистов России, «Золотое перо губернии».

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 13 мая 2021 года, № 10 (207)
Tags: Изобразительные искусства, История Самары
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment