Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Categories:

Достоевский шутит

Татьяна ЖУРЧЕВА *
Фото Сергея СЕРГЕЕВА

Мысль о том, что Федор Михайлович ДОСТОЕВСКИЙ, бывало, шутил, может показаться вполне себе парадоксальной даже тем, кто не ограничился одним только «школьнопрограммным» «Преступлением и наказанием». Слишком прочно засел в памяти знаменитый портрет Василия Перова: ушедший глубоко в себя человек, лицо которого, кажется, никогда не знало улыбки.

Но ему не всегда было 50 лет, как на этом портрете. Были и молодость, радость жизни, раннего литературного успеха, когда еще ничто не предвещало грядущих испытаний. Он много печатается как под собственной фамилией, так и под весьма выразительными псевдонимами: Друг Козьмы Пруткова, Зубоскал, Зубоскалов… В это же время увлекается театром, сам играет в любительских спектаклях и любит водевили. И именно тогда появляются два смешных рассказа: «Чужая жена» и «Ревнивый муж». Спустя много лет, заново выстраивая свое присутствие в литературном процессе, Достоевский объединит их в один текст, который и войдет потом во все собрания сочинений – «Чужая жена и муж под кроватью».
Это практически готовый водевиль со всеми необходимыми приметами жанра: путаница, неразбериха, бесконечная череда смешных положений, блестящий, остроумный язык. А в конце благополучное разрешение всех ошибок, всех вольных и невольных обманов. И хотя happy end весьма сомнителен, а Достоевский больше склонен к язвительной насмешке, чем к легкому юмору, над всей этой историей можно от души посмеяться, не вдаваясь в психологию.


[Spoiler (click to open)]
Неожиданная водевильная легкость, вероятно, и привлекла театр «Самарская площадь», который решил весело отпраздновать двухсотлетие классика.
Спектакль выстроен как откровенная игра. На сцене – игрушечный Петербург, обозначенный гигантскими, но бутафорски плоскими, фанерными фрагментами колонн, атлантов, решеток и совсем маленьких сфинксов, которые, если повернуть их другой стороной, превращаются в кресла; старательно пускаемый театральный дым изображает туман; и довершают образ миниатюрные модели наиболее узнаваемых петербургских зданий, которые, словно причудливые головные уборы, выносят на головах, а потом расставляют по сцене актеры.
Рядом со всеми этими архитектурно-скульптурными знаками Северной Пальмиры неожиданно возникают, тоже понарошку, гондольеры – видимо, по ассоциации с итальянской оперой, где разворачивается действие одной из картин. Она же, эта самая итальянская опера, подсказала и музыкальное решение спектакля. Какой же водевиль без музыки, пения и танцев? Танцев, правду сказать, мне показалось, маловато. Музыки и пения побольше.
Своеобразной музыкальной «рамой» всего действия стала увертюра из «Летучей мыши» Иоганна Штрауса, а сквозными музыкально-вокальными темами – ария Кармен из одноименной оперы Жоржа Бизе и песенка герцога из оперы Джузеппе Верди «Риголетто». Актеры поют и хором, и соло, на языке оригинала и по-русски. В финале Сергей Булатов распевает Donna e mobile поочередно на итальянском, русском, французском, немецком, китайском (или японском?)… Такое вот средство типизации и интернационализации анекдотической истории про ревнивого мужа, который сначала следит за своей женой, натыкаясь то на одного, то на другого любовника, а потом, желая уличить ее, попадает в совершенно чужую квартиру и вынужден прятаться непонятно от кого и зачем под кроватью чужой жены в компании с чужим любовником.
Конечно, пение совсем не оперное, снова понарошку. Да и арии, вырванные из контекста сюжетов о трагедии любви, звучат как фривольные шансонетки. Впрочем, вся эта музыка, всё это пение, немногочисленные танцы (скорее даже пластические номера) служат лишь дивертисментом, разбавляя густоту текста и обилие смешных деталей, подробностей, приемов. Вроде записки, которая по сюжету падает из верхнего яруса на голову героя, сидящего в партере, а в спектакле возникает прицепленная к удочке.
Два обманутых мужа, две жены-обманщицы, но сохраняющие при этом вид совершенной невинности, три более или менее удачливых любовника – типажи вполне отечественные, со всей очевидностью отсылающие нас к персонажам пьес и «Петербургских повестей» почитаемого Достоевским Николая Васильевича Гоголя. Режиссер, однако, довольно прозрачно намекает и на commedia dellarte. И этот забавный микс усиливает комический эффект и окончательно гасит тот сарказм, которым окрашены у Достоевского даже шутки.
Суть каждой роли обозначена в программке, и актеры стремятся этой характеристике соответствовать. Если сказано, что Глафира, героиня Анастасии Карпинской, «женщина благородного поведения, легкого содержания», то она такова и есть: воплощенное притворство, и едва ли сама может отличить, где лжет, а где нет. Такова же и Елизавета, которую играет Юлия Бакоян, – она «чиста и невинна во всех отношениях» и потому умеет справиться и с невесть откуда взявшимися мужчинами под своей кроватью, и со старым бестолковым мужем Подлесовым. Муж этот (Михаил Акаемов), как и положено, не только «удручен… немощами», но и старчески игрив, хотя и вполне безвреден. Творогов (Сергей Булатов) последовательно и убедительно дерзок, Бобыницын (Павел Скрябин) туповато-самоуверен, безымянный герой Сергея Михалкина – несомненный франт, даже когда под кроватью.
В центре, конечно же, Шабрин – «благородный человек» и «оскорбленный муж». Герой Владимира Лоркина нервозен, суетлив, в одно и то же время отважен и пуглив, самоуверен и растерян, горд и принижен. Достоевский виртуозно выстраивает его странную речь, которая разворачивается не линейно, а словно спутанные нитки, которые он силится распутать – то за один конец потянет, то за другой, но все без толку. Лоркин успешно справляется с этой словесной вязью, с этими противоречиями, которые составляют самую суть Шабрина – вечной жертвы не столько людей и обстоятельств, сколько самого себя.
Актеры азартно и с видимым удовольствием существуют в этом игрушечном мирке, играют сами и вовлекают в игру зрителей. Правда, комедийная стихия таит в себе и опасности. Увлеченные игрой, ободренные зрительским смехом, они немножко заигрываются, теряют темп и ту легкость, которая необходима для водевиля.
А впрочем, зрители смеются. Смеются над Достоевским, который, оказывается, тоже умел шутить. И это маленькое открытие радует. Особенно в Год Достоевского.

Театр «Самарская площадь»
Федор Достоевский
Чужая жена и муж под кроватью
Необычайное происшествие, до сих пор еще нигде не описанное
Инсценировка и постановка – Александр Кладько (СПб)
Художник-постановщик – Алексей Уланов (СПб)
Педагог по вокалу – Анна Добротворцева
Педагог по пластике – Эльвира Первова
Музыкальное оформление – Игорь Горбач

* Кандидат филологических наук, литературовед, театральный критик, доцент Самарского университета, член Союза театральных деятелей и Союза журналистов России.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 29 апреля 2021 года, № 9 (206)
Tags: Театр
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment