Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Categories:

«Тот, кто идет не в ногу, слышит другой барабан»

Татьяна ЖУРЧЕВА *
Фото Владимира СУХОВА

«Если кто-нибудь захочет ощутить пульс нашего времени, пусть читает Кизи. И если все будет хорошо и не изменится порядок вещей, его будут читать и в следующем веке». Так отозвалась газета «Лос-Анджелес Таймс» на публикацию романа Кена Кизи One Flew Over the Cucoos Nest, в русском переводе известного под названием «Над кукушкиным гнездом».

Роман вышел в 1962 году и сразу же выдвинул автора в ряд талантливейших писателей ХХ века, став на долгие годы главной книгой битников и хиппи. С тех пор прошло почти 60 лет, и мы можем убедиться, что ироническое пророчество сбылось: в мире всё по-прежнему «хорошо», порядок вещей, несмотря на внешние изменения, остался все тот же, история Рэндала Патрика МакМэрфи в нашем веке ничуть не менее актуальна, чем в минувшем. И не важно, сам ли это роман, или пьеса Дейла Вассермана (1963), ставшая классикой мирового театрального репертуара, или киновариант Милоша Формана (1975), получивший пять «Оскаров» и тоже признанный классикой.

[Spoiler (click to open)]

Самарский театр драмы, прочитав этот сюжет в 1985 году («А этот выпал из гнезда» в постановке Петра Монастырского), вернулся к нему в 2021-м. Тогда, на излете застоя, в самый канун перестройки эта заокеанская пьеса игралась как очень даже наша, отечественная история. Рецензенты добросовестно маскировали свои рассуждения о спектакле дежурными словами про жестокость и бесчеловечность американского империализма, еще не положено было говорить вслух про карательную психиатрию, и до переиздания романа Евгения Замятина «Мы» оставалось целых три года. Но «ветер перемен» уже задувал в щели «железного занавеса», и веселый шалопай МакМэрфи, не захотевший подчиниться тюремной дисциплине психушки и подвергнутый за это «кастрации мозга» (лоботомии), стал романтическим героем, бунтарем-одиночкой. Это было то самое «безумство храбрых», которое «мудрость жизни». В финале он воспарял над сценой – распятый, с окровавленной повязкой на лбу, но летящий, не выпавший – отважно вылетевший на свободу из кукушкиного гнезда.
Прошло 36 лет, в течение которых случилась не только перестройка, но и много еще чего: мы разоблачили всяческий тоталитаризм и, продолжая разоблачать, начали отчаянно по нему ностальгировать; мы провозгласили толерантность, одновременно проклиная ее на каждом шагу; мы за права человека, за свободу слова, мы все знаем про антиутопию, и не только про Замятина, но и про Оруэлла, про Хаксли, про многих-многих других. И про психиатрию, и про психотерапию, про Фрейда, Юнга, Фромма, про детские и недетские травмы – про все нам уже известно. И, казалось бы, что нам сегодня Гекуба, то бишь МакМэрфи?!
***
На всякий случай несколько слов о фабуле. Уже упомянутый мною Рэндал Патрик МакМэрфи, имеющий за плечами 35 лет жизни не слишком добропорядочного гражданина (пьянство, драки, аресты), направлен на обследование в психиатрическую больницу. На самом деле он вполне нормален, просто наивно думает, что психушка позволит ему «отмазаться» от обвинения в изнасиловании и заодно отдохнуть от нелегкой работы на ферме.
Для него это не более чем новое приключение. Однако в больнице он столкнулся с неожиданными и не поддающимися привычной логике порядками. Его главным противником становится медицинская сестра мисс Рэтчед, эдакий серый кардинал. Именно она – главная хозяйка отделения, а вовсе не мягкотелый, деликатный и к тому же пьющий доктор Спиви.
Фамилию сестры автор образовал от английского слова rat – крыса. Монастырский когда-то, видимо не доверяя познаниям зрителей в английском языке, «перевел» фамилию, и героиня Светланы Боголюбовой называлась Крысчед. В спектакле Валерия Гришко она, как и в оригинале, Рэтчед. Но не просто, а Р-р-рэтчед – именно так, с характерной своей иронической улыбкой, называет ее играющий доктора Владимир Борисов.
Его роль – по театральным меркам «второго плана» – на самом деле очень важна. Доктор Спиви – интеллигентный человек, все понимающий, но отчаявшийся что-либо изменить. Прикрыв себя иронией, как броней, он словно бы со стороны оценивает и больничные порядки, и самого себя, и все, что происходит. Смиряется, хотя и не одобряет. Объясняя МакМэрфи как вновь прибывшему суть групповой психотерапии, сообщает, что собравшиеся в палате люди – это «общество (выразительный жест в сторону зала, пауза, ироническая улыбка) в миниатюре». Основа психотерапии – искренность и откровенность, поэтому пациенты должны сами признаваться во всех своих явных деяниях и тайных помыслах, а также записывать в «книгу записей» все, что услышат от других. МакМэрфи называет это стукачеством. «Нет (пауза, все та же улыбка) – у нас это называется групповая терапия».
Роман Кизи афористичен. Многие из афоризмов попали и в пьесу. Они рассыпаны по тексту, по репликам разных персонажей, одновременно и характеризуя каждого из них, но и как бы остраняя происходящее, открыто, почти публицистически транслируя авторскую мысль.

В пьесе шестнадцать действующих лиц. Семь пациентов, шесть сотрудников – это мир больницы. Две девушки-гостьи, приглашенные на тайную вечеринку, – люди из нормального мира. И, наконец, МакМэрфи, оказавшийся как бы между этими мирами. Он появляется как персонаж откровенно комический, подобно трикстеру все осмеивающий, переворачивающий с ног на голову, любвеобильный, азартный. Но, поставленный неожиданно для себя в ситуацию выбора, он превращается в трагического героя, сознательно идущего на гибель.
Эту роль играют в очередь два актера: Алексей Егоршин и Петр Жуйков. Авторский и режиссерский рисунок предлагает нам очень узнаваемый тип человека плохо воспитанного, грубого, эгоистичного, но при этом обладающего недюжинным обаянием, или, как теперь принято говорить, харизмой. Обаяние – в его непосредственности, в несомненном уме, в незаурядном чувстве юмора и в том естественном чувстве собственного достоинства, которым обладает только внутренне свободный человек. Этот рисунок, однако, каждый актер реализует по-своему.
Егоршин, несмотря на внешнюю взрослость и брутальность, больше напоминает безбашенного подростка, который еще не до конца преодолел проблемы переходного возраста и стадию самоутверждения. Он продолжает жить в своем подростковом мире, протестуя против порядков мира взрослого. Его сопалатники представляются ему такими же, как он, детьми, только послушными, и он азартно «учит их плохому», легко завоевывая статус неформального лидера. Его история в спектакле – история взросления, пусть и запоздалого, становления личности, в ходе которого подсознательный подростковый протест превращается в череду осознанных поступков.
Жуйков выглядит старше. Не столько внешне (возрастная разница между актерами если и есть, то явно невелика), сколько внутренне. Криминальное прошлое обнаруживает себя в его манерах, в интонациях. В интонациях даже избыточно: несколько режет слух приблатненный акцент – что-то среднее между Одессой и Ростовом-на-Дону. Он с самого начала вполне осознанно и целенаправленно начинает воевать с больничными порядками, пытается установить свою власть не только в палате, но и во всем отделении. К нему тоже приходит осознание, но не самого себя и своей взрослости, а того, что он неверно оценил ситуацию: больница – не тюрьма и психиатрический диагноз куда страшнее приговора суда. Вот здесь и проявляется его характер – человека, который шагает в ногу только с самим собой и никогда не ходит строем.
Главный оппонент МакМэрфи, сестра Рэтчед, о которой говорят, что она 20 лет отдала психиатрии и вся ее жизнь сосредоточена именно здесь, в этой больнице, которую она стремится превратить в идеально устроенный, безупречно упорядоченный мир. Мне не зря вспомнился Замятин. Больничный миропорядок в спектакле обозначен идеально ровным рядом белоснежных кроватей, которые под влиянием МакМэрфи то и дело сдвигаются в разные стороны, но по приказу сестры неизменно возвращаются на место. Над кроватями возвышается застекленная кабина, из которой все видно и все слышно вездесущей мисс Рэтчед. Вся жизнь пациентов как на ладони и подчинена строжайшему расписанию: даже чистить зубы, не говоря уж о просмотре телевизора, можно только в строго определенное время.
Обе актрисы, играющие эту роль, еще слишком молоды, поэтому «20 лет» – скорее фигура речи, некая условность, указывающая на незыблемость и вечность установленных правил.
Намеренно или случайно так вышло, но роль Натальи Прокопенко строится на противоречии между внешней миловидностью и внутренней холодностью. Ее героиня похожа на хорошо отлаженный механизм, вроде биоробота или тех виртуальных «женщин в белом», которые появляются в разных медицинских рекламных роликах. В ней словно бы нет ничего человеческого. Даже после того, как МакМэрфи чуть не задушил ее, она, хоть и с ортопедическим воротником на шее, но все так же несгибаема и безэмоциональна. Эта ее механистичность объясняет, с одной стороны, неизбежность ее победы над слишком живым, слишком человечным противником. Но с другой – несколько снижает накал конфликта, который в пьесе строится на противодействии двух воль, двух сильных характеров. А у механизма какой характер?
Надежда Якимова – не механизм, она гораздо более эмоциональна, ее реакции на хулиганские эскапады МакМэрфи вполне узнаваемы и даже ожидаемы. Слишком выраженная человеческая и женская природа сделала героиню Якимовой и более уязвимой, менее сильной. В финале она победила, но и побеждена: ссутулившаяся, с осипшим голосом. Ее противник так и не подчинился ее воле, а лишь прямому физическому насилию.
Пациенты больницы – люди разные, объединенные только одним обстоятельством: почти все они добровольно пришли сюда, чтобы спрятаться от реального, живого мира, спрятаться от самих себя, от необходимости принимать решения и нести за них ответственность. Это такие типичные персонажи из популярных очерков о психических отклонениях. Юный Билли (Максим Горюшкин/Игорь Новиков) – сын властной матери, полностью подавившей его волю, Скэнлон (Юрий Машкин) – жертва социально-политического безумия, он помешался на страхе перед ядерной бомбой русских, Чезвик (Сергей Видрашку/Владимир Морякин) – подозрителен, упрям и немного пакостлив, Мартини (Иршат Байбиков/Артур Ягубов) то ли на самом деле, то ли притворяясь, все время общается с неким никому не видимым Джорджем. Выделяется среди них Хардинг – интеллигентный, умный, образованный человек. Его болезнь – мнительность и отчаянный страх перед реальностью.
В исполнении Андрея Нецветаева он невротик, истерик, которому нужна не психотерапия, а какой-нибудь тяжелый физический труд, который отвлек бы его от самокопания и заставил бы забыть явно излишние познания в области психиатрии.
У Владимира Гальченко Хардинг пребывает в состоянии глубокой депрессии, с которой он смирился, даже сроднился и, кажется, находит в ней некоторое странное удовлетворение. Он уже не так молод, за плечами не только обширные знания, но и опыт неудачного общения с миром и людьми. Ему плохо здесь, но и там лучше не станет. Он мог бы уйти, даже подумывает об этом, но, скорее всего, останется навсегда. Хардинг-Гальченко становится в какой-то степени резонером, он объясняет и оценивает события, лучше других понимая, как ужасен мир образцовой больницы и до какой степени он отражение большого мира.
Отличается от всех лишь индеец с английской фамилией Бромден. Все зовут его Вождь. Он единственный, кроме МакМэрфи, кто заперт здесь насильно. И именно это обстоятельство определяет внешний рисунок роли Германа Загорского. В знак протеста Вождь запирается в самом себе, отгородившись от кошмарной реальности мнимой глухонемотой, подчеркнутой заторможенностью движений, реакций. Он разговаривает только со своим умершим отцом, который действительно был вождем некогда существовавшего, но почти вымершего индейского племени. Его монологи – своеобразный комментарий к происходящим событиям.
Вождя и МакМэрфи роднит их инакость, непохожесть на всех остальных, способность к протесту. Именно Вождь совершает то, что не удалось совершить его покалеченному другу. Сорвав с места огромную тумбу, в которой спрятаны были все провода от всех больничных устройств, он разбивает решетку и исчезает. Сбегает? Погибает? Мы не знаем этого наверняка. Знаем только, что он обрел свободу. А разбитая решетка медленно срастается (видеопроекция на суперзанавесе), и за ней остаются те, кто так и не осмелился стать свободным.
Да, в самом деле, мало что изменилось и за 60, и тем более за 36 лет. В стремлении к упорядоченности и тотальному контролю мы, кажется, даже преуспели и все так же готовы ходить строем. Но все так же есть и те, кто слышит другой барабан. Впрочем, так было всегда. И в этом – надежда.

Самарский академический театр драмы имени М. Горького
Дейл Вассерман
Полет над гнездом кукушки
Легендарная история в 2 действиях по роману Кена Кизи
Перевод с английского Татьяны Кудрявцевой
Режиссер-постановщик – Валерий Гришко
Сценография и костюмы – Артем Агапов (Санкт-Петербург)
Композитор – Андрей Волченков (Санкт-Петербург)

* Кандидат филологических наук, литературовед, театральный критик, доцент Самарского университета, член Союза театральных деятелей и Союза журналистов России.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 15 апреля 2021 года, № 8 (205)
Tags: Театр
Subscribe

  • Наука логики и логика науки

    Герман ДЬЯКОНОВ * Ах, обмануть меня не трудно. А сам-то я рад ли обманываться, как утверждает Пушкин? Сегодня будем говорить о тех случаях,…

  • Точность – «вежливость плюс»

    Герман ДЬЯКОНОВ * Некоторые из людей, далеких от естествознания, обычно удивляются, когда узнают, что существует только одна точная наука,…

  • Устный гоблинский

    Рубрика: Наталья Эскина. Неопубликованное С понедельника по субботу я работала с утра до вечера. В воскресенье педагогическая инерция еще не…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment