Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Categories:

Шампанское, тефтельки, фрикадельки

Зоя КОБОЗЕВА *

Эмалированные кастрюли кухни
внушали уверенность в завтрашнем дне, упрямо
превращаясь во сне в головные уборы либо
в торжество Циолковского.
И. Бродский

У кого какие были дворы – у меня хрущевские. Как и куда прибилась семья – такие дворы и вышли. Кто придумал в хрущевских домах подъезды со стеной из сине-желтой мозаики? Часто в шубе меня оставляли с лопатой ждать остальных домочадцев. Выводили в шубе, повязанной на талии кушачком, в суконных штанах и оставляли на решетке около этой мозаичной стены. Решетка – страшная, наверное, для чистки обуви созданная. Хоть яма и 10 см глубиной, а тебе чудится, что вот она накренилась, и ты провалилась в бездну и кричишь о помощи.


[Spoiler (click to open)]Сосед Сашка однажды провалился под такую вот решетку около входа в кинотеатр «Старт». Говорили, что его красавец отец, черный, кудрявый, как цыган или серб, ходил доставать Сашку из ямки под решеткой, а на пальце у Сашкиного отца был перстень-печатка. И я понимала, что, значит, Сашкин отец не очень приличный цыган или серб, так как в печатке.
Размеры детства отличаются от размеров взрослой жизни. Я мечтала дорасти до валенка своего дедушки. Валенок был каменный, подбитый. Дедушка – высокий. С татуировкой якоря на руке. Я думала, что это утенок, а не якорь. Страшно и преданно любила дедушку и утенка на руке. И совсем-совсем не думала, что якорь на руке – это неприлично. И ноготь длинный на его мизинце был, чтобы металлическую стружку из глаза вынимать, если, не дай Бог, попадет. Это были те далекие времена, когда жив еще был в городе станкостроительный завод. Недавно заходила в его былую подворотню, в клуб «Хьюстон», послушать группу, на которую пошла исключительно из-за слова «хемуль» в названии. «Муми-троллей» мне читали в детстве.
Так вот и ждала, торопилась вырасти и мерилась – хотя бы до валенка дедушкиного достать, самого доброго и красивого человека на свете, с утенком и ногтем, со станкостроительного завода, вместо которого сейчас клуб. Поэтому решетка около подъезда – серьезное испытание мужества. Стоишь на ней и водишь пальцем по мозаичным кубикам «смальты». Кубики все неровной формы. Так мало украшенности было в этом советском детстве, так мало сложных сочетаний красок. Одни красные стяги и блекло-зеленые школьные тетради с бюстом Некрасова. Можно возненавидеть поэта за одну только официальную канонизацию. За одну эту школьную тетрадку блекло-зеленого цвета. Но Некрасова я люблю. Мама переси́лила: когда она брала меня за руку и вела морозными снежными улицами, от одной хрущевки к другой, и читала – убаюкивала: «Добрый папаша, к чему в обаянии умного Ваню держать…»
В другой хрущевке были втиснуты два дивана со старинными гигантскими подушками и валиками. Буфет древний с деревянными орлами сверху. Шкаф светлого дерева с резьбой по карнизу. В шкафу лежало вожделенное: шкатулка с кольцами. Главное – платиновый потускневший от времени перстень с гигантским полированным сапфиром в окружении бриллиантовой крошки. Как старинное зеркало. И коробки с пуговицами. Коробки из-под индийского чая. Большие, круглые, жестяные. Среди россыпей пуговиц, простых, совсем-совсем бедненьких, от пододеяльников, до каких-то невероятных прозрачных рублёвских голубцов, можно было даже найти пуговицы – финиковые косточки, обшитые тканью. И резинки от пояса для чулок с такими затейливыми защелками. Нафталиновый запах смешивался с корвалолом. И еще пахло залежами настоящих конфет «Куйбышевских» в разноцветных фантиках.
В буфете стояли банки с дефицитными лечо, болгарскими огурчиками и консервами крабового мяса. В этой хрущевке жила бабушка, которая всё могла достать. И салат «оливье» был у нее исключительно с крабовым мясом и болгарскими огурчиками. Это сейчас их полно. А тогда – изыски. Надо было работать в торговле, чтобы есть всякие импортные штучки. Вот в другой части семьи, в бедной, тоже в хрущевке, в доме напротив жила Жанночка. Мы ходили друг к другу на елки. И у Жанночки мама работала в торговле, и к пельменям капали – именно капали на каждый пельмешек – болгарский кетчуп, страшный дефицит. И я всегда мечтала об обильном кетчупе в своей маленькой жизни до валенка.
В совхозе Масленникова каждое лето арендовали сарайчик на самом обрыве над Волгой наши дальние родственники, уже старички, из неименитого самарского купеческо-мещанского прошлого. Как у Андерсена в сказке, когда Герда попадает в чудесный сад, закрытый от мира, так и там.
Заканчивается совхозный огород. Потом сарай, где проживало это семейство: тетя Липа, седая, с рыжим шиньоном, в затейливом кисейном платье и в переднике, и дядя Миша с крохотными усиками над верхней губой, в соломенной шляпе, с гитарой. И вот у них в сарайчике стояли кровати. Задувал пряный рыбный волжский ветер. Обрыв над Волгой, над пляжем безлюдным с горами леса – досок наваленных – утопал в разноцветных цветах, над которыми роились стрекозы «бомбовозики» и желтые бабочки-лимонницы. Были и белые капустницы. Но такая была в моем организме страсть по цвету, что о капустницах даже и не хочется писать. Хотя допускаю, что всё это – дурновкусие.
В Крыму летом продавались бусы из рачков-отшельников. Разноцветные, малиново-зеленочные. И белые. Так хотелось цветных. Папа не разрешал. Покупали мне только белые. Благородные. А как же не хотелось и не хочется до сих пор этого холодного благородства зеленых тетрадей и красных стягов…
Так вот, в сарайчике совхоза Масленникова подавали на обед суп с фрикадельками. Жара среди волжского воздуха там не ощущалась. А запах досок соединялся с запахом рыбы и вкусом прозрачного-прозрачного бульона, в котором плавали фрикадельки. Иногда даже клецки!
В хрущевке бедной части семьи были благородные голые стены, расписанные виноградными лозами. В выточенных на особом станке дедушкой деревянных вазах-амфорах покоились скорбные камыши. Но эта бедность была до краев напичкана событийностью. Даже вечерняя прогулка за ручку до магазина тети Розы – это булочная не доходя до Аэродромной – за покупкой одной-единственной карамельки «Раковая шейка» была абсолютным счастьем и событием.
Там, в этой бедной и холодной хрущевке, в еде исповедовался какой-то сталинский ампир. Высокие торжественные эклеры. Высокий и торжественный «Наполеон». Высокие и торжественные тефтели в подливе. Но вот водка – в зеленом шершавом графине, настоянная на лимонных корках, «лимонная роща, каскад-водопад» – мещанские радости! И «марлиты», дамские романы. И этюдники, тюбики с красками, маленькая изящная черная этажерка, а на ней – две огромные грустные книги: «Король Матиуш Первый» Януша Корчака и «Пан Тадеуш» Адама Мицкевича. Те книги, которые я постоянно видела, когда еще не доставала до валенка самого любимого человека на земле.
На Сорокиных хуторах дача была тоже бедная. Маленький деревянный домик, увитый виноградными лозами и закрытый от мира рудбекией. Там подавали «дачную похлебку». А на стене висели два красных башмачка, в которых я сделала первые шаги. И дедушкины картины в барочных деревянных рамах.
Дачная похлебка была проста и наполнена черт-те чем. Когда ничего нет, то «черт-те чем» становится самым главным и невероятно значимым. Варилась в воде картошка. Потом разминалась и заливалась этой же водой. Туда крошилось вареное яйцо. Добавлялся кусочек сливочного масла. И посыпалась зелень, молодой лучок и укропчик. Как пахло это варево, Боже ж мой!
Я помню бабулю. Странная у меня была бабуля – властная, неработающая, в чем-то тиран. С ястребиным носом, любящая меня абсолютно тяжелой любовью. И когда она замирала над чашкой с чаем – это были мгновения тишины. Бабуля сама ела только хлеб с вишневым вареньем. Глаза делались остановившимися вдаль. Прозрачные серые остановившиеся красивые глаза. Нос великолепный. Чай. Булка с вареньем намазанным. Тишина. Пахнет дачей, белым наливом и умывальником.
Мама обожала шампанское. Шампанское лилось и пузырилось. В драгоценных фужерах. Среди сервизов, привезенных мамой из Японии, куда она ездила переводчицей с группой комбайнеров – победителей соцсоревнования. Шампанское, как культурный код, наполняло мамин мир между учениками, английскими пьесами, спектаклями, стихами, песнями, которые она сама же и наигрывала на черном пианино «Волна»; слово «Волна» было так изысканно написано золотом на крышке, что я читала всегда «Велне» и уплывала в мечтах вслед за золотым росчерком в сторону «Полонеза Огинского».
Около импортной тахты валялись горы «Иностранки» и «Юности». Это было время читающих хрущевок. Потом, во взрослой жизни, главным моим удивлением было видеть квартиры без книг и журналов. Мне кажется, шампанское жило у нас даже в туалете с вышитой крестиком сумочкой для газет, верхний слой которых составляла статья «Триптих Натальи Автономовой». Интересно, кто же была эта Наталья Автономова и что за триптих? Просто эту надпись сейчас озвучила моя память.
В третьей комнате хрущевки жила старая дама, соседка. Коммунальная хрущевка – так тоже бывало. Она отгадывала кроссворды в журнале «Огонек» и тоже обожала шампанское. И когда в 86 лет она собралась отойти в мир иной, попросила маму привезти ей с Крытого рынка шампанского и красной икры. Выпила фужер шампанского, холодного и терпкого, с пузырьками в нос. Съела бутерброд с красной икрой. И почила. Как Эпикур почти что.
Теперь о главном. Почему так важны пуговицы, перстни, фрикадельки, тефтели, шампанское, вазы, орлы, конфетные фантики, залежи книг, журналов, висюльки у люстр и виноградные лозы, нарисованные на стенах, и вышитые сумки в туалетах, крестиком вышитые?
Я не совсем знаю ответ. Просто подозреваю. Как Эпикур. Что важна не просто жизнь, а жизнь хорошая. Ну, такая хорошая, насколько мы ее таковой представили. Можем представить.
В день дедушкиной получки мы с бабулей отправлялись в самое дальнее путешествие, на которое моя бабуля была способна. Она предпочитала не покидать границы квартиры и дачи. Мы шли пешком от Аэродромной до магазина «Ткани» на Революционной. Путь был далек. И меня заставляли считать все окна одноэтажных бараков и заводских помещений, вытянутых вдоль Революционной после Гагарина. И вот считаешь-считаешь эти дурацкие окна! А когда ты маленький, по валенок, расстояния кажутся другими и мир кажется другим.
Доходим до магазина «Ткани». Выбираем самую красивую шерсть. Отрез на новое платье. Покупаем. Вместе с кружевами. И пускаемся в обратный путь. Эта покупка – роскошь для бедной хрущевки. Жизнь не по средствам. Но кто-то же придумал украсить подъезды этих наших хрущевок стеной из византийской смальты! «Юстиниан и Феодора» нашего советского детства, ипподромы Константинополя, пантократоры и архангелы в мире зеленых тетрадей и красных знамен.

* Доктор исторических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 15 апреля 2021 года, № 8 (205)
Tags: Культура Самары
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment