Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Categories:

Тихо, как в раю

Зоя КОБОЗЕВА *

Тихо, как в раю...
Звёзды над местечком
Высоки и ярки.
Я себе пою, я себе крою… **

Много ли в нашем городе старожилов, для которых исторический центр – свое, родное «местечко»? Всем, конечно, приятен «центр». Но какое право имеет приезжий на «центр» как на «родину»? Переделывать центр, сердцевину, душу приезжие имеют право? Характер, менталитет, историческую память города и «общества градского» переделывать чужакам дозволено? Присваивать то, что создано было не их предками? Относиться свысока к традициям «местечка»? Навязывать свою картину мира жителям «местечка» в четырех поколениях?
Конечно, да. Имеют. Так уже давным-давно повелось. Человек-выскочка, человек-самоделка, энергичный парвеню – едут в столицы из провинции и переделывают под себя столичный мир и столичную систему ценностей. Деревня едет в старый русский город сплошным потоком и переделывает его под себя, под своих детей, под свою деревенскую картину мира, под свои сельские нравы и обычаи. А из столиц едут в провинцию начальники, и каждый начальник переделывает под себя город. Или не каждый? Или не у каждого получается переделать? Или не каждый город можно легко переделать? И дальше просто возникает совершенно естественный, исторически обусловленный вопрос: хватит ли у «местечка» своей жизнеспособности, своего культурного генотипа, своей исторической памяти, своей ментальности, чтобы не позволить поглотить его мирок и пустить в переформатирование, переработку?

[Spoiler (click to open)]
Если «местечко» позволило себя «съесть», если «местечко» после переделок стало другим – значит, это был настолько слабый городской организм, что сломать его не стоило никаких усилий. Вот и всё. Люди «местечка», значит, были слабые. Или их просто было совсем-совсем мало…
А может быть, старожилы просто все вымерли уже в нашем «местечке»? Для этого нужно заглянуть на «родительское» место на городском кладбище. Всё сразу видно: кто бредет там по центральной аллее в самую глубь и на какие могилки.
Что говорить? Я свою-то семейную память не смогла уберечь! Древний памятник Кашину Михаилу Никаноровичу, управляющему самарской конторы братьев Крестовниковых, новое и зажиточное поколение семьи упаковало в «мраморный комплекс» в стиле 1990-х…
***
Когда мне только предстояло начинать свой путь по изучению основного сословия русских городов, мещанства, и в том числе мещанского чрева Самары, совершенно случайно – всё хорошее в нашей жизни ведь случайно происходит – я попала на конференцию «Провинция в контексте истории и литературы», которую проводит Крапивенский музей, отдел Музея-усадьбы Л. Н. Толстого «Ясная Поляна», и его директор Ольга Сергеевна Венёвцева.
Крапивна – ныне село, а был город. Вот на этом можно было бы и поставить точку. Я сейчас говорю и рассуждаю не о Куйбышеве/Самаре – центре авиационной и ракетно-космической промышленности, потому что не с этим пластом связана историческая память города. Я пишу о «местечке» Самаре, особом городском мещанско-крестьянско-купеческом пространстве на излучине Волги. Я не пишу об авиационном институте, о промышленной гордости края, о его сельскохозяйственных угодьях, я пишу о городском чреве, где старые деревянные домишки. А старые мещане еще проживают и ходят по улицам. Они-то и есть старожилы…
Так вот, ныне Крапивна – село в Тульской области. А был – уездный город при впадении реки Плавы в Упу. В завещании великого князя Димитрия Донского (1371) упоминается Крапивна: «А се даю своей княгине свой промысел Скирменовскую слободку, Крапивну с бортники».
После 1571 г. на берегах Плавы и в окрестностях Крапивны были расположены станицы и сторожевые посты Брянско-Веневской линии. В 1587-м Крапивна была выжжена крымскими татарами, в 1607-м взята штурмом войсками воеводы Шуйского. В 1894-м в Крапивне проживало 2 859 горожан (1 499 мужчин, 1 360 женщин). Из них дворян было 91, духовного сословия – 26, почетных граждан и купцов – 211, мещан – 1882, крестьян – 417, военного сословия – 210, прочих сословий – 22. Православных жителей – 2 768, раскольников – 27, католиков – 20, протестантов – 6, иудеев – 12, магометан – 18, прочих исповеданий – 8. В городе были уездное училище с 55 учениками, женская прогимназия с 119 ученицами, одно училище, подведомственное дирекции, и одно училище ведомства епархиального училищного совета. Жилых домов каменных в городе было 48, деревянных – 359, 2 каменных товарных склада и 40 общественных каменных лавок, 5 каменных церквей.
И только представьте: что-то происходит с городом, и он превращается в село. По воле административно-территориального деления и каких-то других, неведомых мне законов жизни, когда не жалко города. Очень всем жалко деревню. Но вот города и мещан, основных жителей городов, никому не жалко. Крестьян, то есть настоящий русский народ, всем, начиная с декабристов и народовольцев, жалко. А мещан и их «местечки» городские – не жалко. И пусть становятся селами, если не приносят государству прибыль. Если слабенькие и не дотягивают до государственно организованного города.
***
И вот поздней осенью, такой кромешно грустной, прозрачнолесой, дождливо-подмороженной осенью, я приехала в Тульский край, в Крапивну. Маршрутка выгрузила меня около какого-то леса. Таща за собой на палочке новый чемодан, который дочь подарила специально для научных странствий, я лесом и оврагами дошла до гостиницы. Дошла и заснула в номере.
Вокруг – центральная Россия. Историческое ядро российской государственности. Не наша окраинная землица. Я засыпала под дождь в какой-то заброшенной гостинице, а вокруг: граф Толстой, Ясная Поляна, странный «Китеж-град» – Крапивна, леса, земля другая, пропитанная древними феодальными войнами и историей.
На следующий день в здании дворянского собрания Крапивны, в настоящем, но слегка заброшенном здании с колоннами (и с деревянным туалетом на улице), нас приветствовали «граф» Владимир Ильич Толстой (потомок) и невероятный директор Крапивненского музея Ольга Сергеевна Венёвцева, внешне – девушка-нигилистка с полотен Ярошенко, в белой блузке, в длинной темной юбке, с косой и с сигаретой.
И в этом здании с колоннами, полуразрушенном, с паркетом, с фортепиано, я рассказывала о самарском чреве и самарском мещанстве. А потом все замечательные люди из провинциальных городов России, приехавшие на эту конференцию, поздним «груднем» (ноябрем) пошли по улицам Крапивны на экскурсию. И увлеченные русским средневековьем дядечки из Московского историко-архивного института тащили всех хороводом на задворки изб и огородов, объясняя, что вот здесь, по этому оврагу, заканчивались земли одного знатного княжеского рода и начинались земли другого, духовными грамотами из коллекций РГАДа (Российский государственный архив древних актов) всё подтверждено.
С каким наслаждением я семенила за этими истовыми учеными по хлябям крапивненской земли! За каждым оврагом, за каждым холмиком – история отечественного урбанизма, не просто история Отечества, а история русского города, который сосредоточен не только в столицах, в Петербурге и в Москве. В провинциальных городах этот нерв живет, нерв – изгой в аграрной стране, но и нерв – культурно-историческая память страны.
А еще я познакомилась на той конференции с директором литературно-этнографического музея Л. Н. Толстого из станицы Старогладовской (Чеченская Республика), который посвящен пребыванию великого русского писателя в Чечне. И, знаете, я плакала от такого невыразимого чувства чего-то справедливого и хорошего, когда директор рассказывал, как бережно спасали коллекцию музея во время современных войн. Спасали не только русские. Спасали всем миром, все национальности края. Так вот. Когда щиплет где-то в переносице от хорошего и справедливого, значит, это и есть настоящее. Так я начала работу над диссертацией, которая привела к написанию книги о самарских мещанах и их повседневной жизни.
***
А вот еще одной поздней осенью было дело, в конце 1980-х. Я вышла замуж. Тогда еще не было невероятно гламурных свадебных путешествий. Был последний перед концом навигации туристический пароходный маршрут из Куйбышева до Москвы. Вверх по Волге. На пароходе, помимо нашей парочки, ехали одни пожилые люди. Уже шли дожди ледяные. Дули ветра. Было промозгло и грустно. Но эта умирающая грусть осени, тяжесть и усталость воды стальной, которую вот-вот скует вечный лед, и верхняя Русь, центральная, историческая, Нижний, Ярославль – это как-то так, как и должно быть: кантата, мощные аккорды, крещендо, торжественные звуки седой старины и протяженности русской истории от окраин к центру, к ядру.
Я – великая любительница советских столовок и ресторанов. В этой советской каноничности мне тоже видятся сплошные кантаты, мощные аккорды, крещендо. В пароходном ресторане подавали говяжий стейк и баночку горчицы к нему. И пюре воздушное. И соленый огурец. Что может быть кантатнее?
А в Ярославле, после похода по кремлю в ледяной, до костей продирающий дождь, мы зашли в ресторан Речного порта, чтобы согреться. Пустота. Белые крахмальные скатерти. Тарелки – тоже белые. Приборы. Советские основательные приборы. Люстры под потолком. Денег нет. Да в 1989 году, насколько я помню, вообще мало что было. Взяли водку и лимонад «Буратино». Чтобы согреться.
Наверное, у студентов со стипендией в 60 рублей денег на что-то другое не было. А я – примерная девочка, только что вырвавшаяся от папы и мамы, выйдя замуж за взрослого однокурсника. И вот, сразу: водка с лимонадом. Я помню, эта ярославская водка встала колом где-то на середине пищевода и никак никуда не проваливалась. Пароход отплыл. А древние иконы кремля прощально мерцали своим кадиловым полусветом.
Но я не про это хотела рассказать. А про то, что, учась сосуществовать вместе, мы одну ночь ругались и бегали по палубам. Я бегала, рыдала, а меня ловили. Потом мирились. Вдруг потеплело. И Волгу накрыл густой-густой предутренний туман. Мягкий, грибной, рыбный, вкусный верхневолжский туман, наползший ватным одеялом. Мы замерли около поручней. Пароход скользил по воде, притормаживая тихо-тихо.
И вдруг, как в сказке про Китеж-град, из клочьев тумана показалась деревянная пристанька. На ней – дед с кустистой бородой, в телогрее, в длинном кожаном фартуке и с метлой. Подметал осенние листья. Мой муж крикнул ему: «Отец, мы куда приплыли?» А дед так мягко отвечал, окая слегка, певуче, как со страниц истории: «У-у-углич, сынок…» И вот мы пошли по Угличу. На дворе – конец XX века, а кажется, вчера только убили здесь царевича Дмитрия, и все колокола звенят по этой страшной вести. Пока им не поотрубали языки.
Века прошли. А город живет своей исторической памятью о таком кровавом событии – предшественнике Смуты.
***
Может быть, холодно и тоскливо жить в городе, наполненном историей? Может быть, гораздо веселее среди производственной мощи, среди ракет, самолетов, среди новостроек, кристалл-сити, среди крутых клубов, шикарных катеров, среди модных театров и хипстерских кафе, среди переформатированного и наносного, а потому веселого и жизнерадостного?
Может, ну ее к черту, эту урбанистическую историческую память о Самаре уездной, о Самаре многонациональной, о «местечке» – практически одесском, о речи своеобычной, самарской, о шерочках-машерочках, о курмышах, о том, что я не замечаю, как говорю неправильно: «Сумкими, тряпкими, лодкими»?
Что это вообще во мне историческая память о Екатерине, сбежавшей из Большой Глушицы в город с коньками, чтобы выйти замуж за городского, или о городском интеллигенте Михаиле Никаноровиче Кашине, принадлежавшем к крестьянскому сословию, или о мещанах с их рейтузами, сундуками, тканями, нафталинами, сережками, брошками, вареньями и пирогами?
Мое «местечко» – в этих «тряпкими» сосредоточено. И в нем – тихо, как в раю. Не кричи! Дай послушать.
Будет день, и будет пища,
Жить не торопись.
Иногда богаче нищий,
Тот, кто не успел скопить.
Тот, кого уже никто нигде
Ничем не держит…
Нитки, бархат да иголки –
Вот и все дела.
Да ещё талмуд на полке, –
Так бы жизнь шла да шла...
Только солнце вижу я
Всё реже, реже... **

* Доктор исторических наук, профессор Самарского университета.
** Из «Песни еврейского портного» Александра Розенбаума.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 1 апреля 2021 года, № 7 (204)
Tags: Измерения Самары
Subscribe

  • Магическое пространство звуков

    Ольга КРИШТАЛЮК * Текст иллюстрирован «Композицией VIII » Василия Кандинского «Жизнь числа во времени» –…

  • Русский квадрат

    72 года назад родилась Наталья Анатольевна Эскина. Светлая ей память. Рубрика: Наталья Эскина. Неопубликованное Наталья ЭСКИНА Зачем он…

  • «Над тобой только цветы…»

    Дмитрий ДЯТЛОВ * Первая встреча с человеком часто определяет наше отношение к нему в дальнейшем. Как говорит пословица, «встречают…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment