Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Category:

Писатель в ситуации чаемого обновления

Сергей ГОЛУБКОВ *

Наступившая весна делает актуальным разговор об обновлении. Обновлении самом разном: в природе, в творческой жизни, да и во всех сферах бытия. У писателя обычно такое обновление возникает после кризиса, вызванного либо сменой ценностных, этических и эстетических ориентиров, либо настойчивым поиском совершенно новой темы и еще не открытого литературой героя, либо тяготением к другой эпохе отображения, либо жаждой освоения какой-то новой стилистики, повествовательной техники.

[Spoiler (click to open)]
Литераторы нередко оказываются в очередном тупике, когда наступает полоса мучительного бестемья, какой-то досадной внутренней исчерпанности и бессилия. Многочисленные писательские архивы, хранящие эпистолярное наследие, дневники и записные книжки литераторов, полны таких сетований на вдруг внезапно наступившие периоды немоты. Иногда эти признания выплескиваются и в художественные произведения. Белла Ахмадулина, например, писала:
Что сделалось? Зачем я не могу,
уж целый год не знаю, не умею
слагать стихи и только немоту
тяжелую в моих губах имею?
А Андрей Вознесенский в стихотворении, которое так и называлось «Не пишется», признавался:
Я – в кризисе. Душа нема.
«Ни дня без строчки», – друг мой точит.
А у меня –
Ни дней, ни строчек.
Поля мои лежат в глуши,
Погашены мои заводы.
И безработица души
зияет страшною зевотой.
И мой критический истец
в статье напишет, что, окрысясь,
в бескризиснейшей из систем
один переживаю кризис.
Однако любой творческий кризис, как правило, двулик. С одной стороны, он завершает определенный этап, замыкает некий рабочий цикл. А с другой – он может быть чреват самым радикальным обновлением. История литературы дает нам многочисленные примеры подобных продуктивных переходов писателей в новую фазу своего духовного состояния.
***
Такое неожиданное для читателя обновление произошло у позднего Валентина Катаева, на склоне лет увлекшегося витиеватым «мовизмом», как он сам окрестил свою новую стилистическую манеру, и написавшего в этом ключе достаточно большое количество интересных художественных текстов. Писатель при этом решительно отбрасывал скучную «прозрачность» и штампованную простоту-простоватость официальной советской литературы. В его получивших большую популярность повестях конца 1960 – начала 1980-х годов («Святой колодец», «Трава забвенья», «Кубик», «Разбитая жизнь, или Волшебный рог Оберона», «Кладбище в Скулянах», «Уже написан Вертер») мы обнаруживаем совсем другого автора, отнюдь не похожего на того, кто писал в прежние десятилетия сатирическую повесть «Растратчики», роман «Время, вперед!» или повесть «Белеет парус одинокий».
***
Далеко не все опыты подобных писательских обновлений и трансформаций можно отнести к числу заведомо удачных. Так, в те же годы громко заявлял о себе романами «Берег», «Выбор», «Игра» Юрий Бондарев, однако заявленное в них расширение тематического разворота, демонстративная претензия на многомерность и масштабность шли в ущерб той писательской искренности, которая присутствовала в его ранней «лейтенантской» прозе («Батальоны просят огня», «Последние залпы», «Горячий снег»). Былые живые картины непосредственного и острого восприятия войны молодым человеком, переживавшим эпоху своего личностного становления, в новых романах уже досадно вытеснялись претенциозными многословными умствованиями на тему модного тогда политического и культурного диалога «Восток – Запад». Повествование приобретало искусственно-«головной» характер, лишалось той жизненности, которая всегда вызывает ответное доверие читателя.
Как видим, обновление обновлению рознь. Все зависит от осознанной внутренней потребности творческого роста и волевых практических усилий по утолению этой жажды.
***
В марте этого года исполняется 40 лет с той поры, когда не стало Юрия Трифонова. Под знаком активного творческого присутствия этого талантливого писателя проходил отечественный историко-литературный процесс 1970-х. Трифоновские городские повести («Обмен», «Продолжительные уроки», «Долгое прощание», «Другая жизнь», «Дом на набережной»), роман «Старик» воспринимались как новое художественное слово и с точки зрения самой проблематики, и с точки зрения обновленной формы выражения. Проза писателя даже переводилась на язык сцены и обретала свою театральную судьбу.
Ранний успех молодого Трифонова (его дипломная работа в Литературном институте – повесть «Студенты» – была сразу опубликована в престижном «Новом мире»!) отнюдь не гарантировал ему в дальнейшем ровной и спокойной писательской жизни. Литератор пережил несколько глубоких творческих кризисов, заставлявших его заниматься литературной поденщиной, спортивной журналистикой, а параллельно напряженно искать и свою тематику, и свои жанрово-стилевые ориентиры в собственно художественном литературном творчестве.
Трифонов вполне в духе того времени, побуждавшего писателей отправляться «для изучения жизни» в творческие командировки по бесконечным просторам отечества, едет в Туркмению на строительство Каракумского канала, откуда привозит роман «Утоление жажды». Название имеет несколько взаимосвязанных смысловых пластов. Во-первых, имелось в виду буквальное значение выражения, ведь речь шла об оросительном канале, способном доставить живительную влагу в бесплодные пустынные пространства. А с другой стороны – утоление жажды справедливости, ставшее возможным в эпоху оттепели, когда из мест заключения возвращались люди, пострадавшие от сталинских массовых репрессий, и открывались страшные тайны недавней истории.
Роман был замечен, имел читательские отклики, но рождения настоящего Юрия Трифонова отнюдь не знаменовал. Это рождение состоялось уже на рубеже 1960–1970-х годов, когда увидела свет повесть «Обмен». За этой повестью последовала целая вереница текстов, которые свидетельствовали о глубоком творческом обновлении писателя. Трифонов нашел благодатную тему и обрел своего узнаваемого героя. И что примечательно, он был найден не на «великих стройках пятилеток», не в каких-нибудь далеких туркменских песках или сибирской тайге, а буквально рядом – в бытовом пространстве московской повседневной жизни.
Трифонов показывал человека, оказавшегося наедине со своей частной жизнью. Нравственные Рубиконы пролегали не на поле военных сражений, не на площадке трудовых битв и производственных подвигов, а в неприметных границах приватного пространства обыкновенной городской квартиры. Главным объектом писателя становилось человеческое сознание во всей совокупности явных признаков и скрытых импульсов. Герой оказывался в ситуации самоидентификации, вглядывался в незримое «зеркало», пытаясь осознать перемены, происходящие в глубинах собственного душевного мира. Этот поиск некоего ускользающего смысла персонального бытия делал жизнь неспокойной и порождал тревоги. Писатель терпеливо фиксировал нравственные «обмены» и «размены» героя, его будничные компромиссы с совестью, вел счет понесенных психологических утрат и ситуаций непоправимой редукции личности.
***
Вспомним, как в это же время Владимир Тендряков в повести «Апостольская командировка», рассказывая о будничной жизни своего героя – физика Рыльникова, роняет фразу, становящуюся своеобразным лейтмотивом произведения: «Вечера – трагическое время для благополучных». Внешний аспект жизни героя тревог не внушает: человек делает карьеру, становится востребованным и относительно обеспеченным специалистом, заводит семью, обрастает бытом. А вот внутренний аспект обнаруживает остроту страстей, связанных с утратой целеполагания, с исчезновением какого-то высокого предназначения.
И в другой повести Тендрякова – «Ночь после выпуска» – речь идет о том же самом. Золотая медалистка Юлечка Студенцова, громогласно заявляющая на выпускном вечере: «Передо мной тысячи дорог, а не знаю, по какой идти», фактически находится в состоянии глубокого стресса. С внешней стороны все замечательно – золотая медаль как явный показатель успешности, а вот со стороны внутренней, если хотите, драма растерянности и психологической неподготовленности к жизненным испытаниям.
***
Писатели актуализировали чеховскую традицию. Эта традиция в новое время заставляла пристальней вглядеться в примелькавшиеся стереотипы и осознать их ценностную «затертость», пошлость и нежизненность. Эта традиция позволяла увидеть в обычном течении жизни (когда, казалось бы, ничего не происходит) массу судьбоносных развилок и сложных ситуаций испытания.
Как известно, Чехов был знаковым писателем эпохи безвременья. И 1970-е, когда в литературе работали Ю. Трифонов, В. Тендряков, А. Вампилов, А. Володин, фактически были той же эпохой безвременья (или, как назовут ее позже, «эпохой застоя»), когда живое ощущение поступательного исторического процесса как такового оказалось утрачено. И осознание такой утраты, осознание приостановки позитивного развития и было для писателей той поры актом их перспективного творческого обновления.

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 18 марта 2021 года, № 6 (203)
Tags: Литература
Subscribe

  • «Видится на расстоянье»

    Михаил ПЕРЕПЕЛКИН * Только что в Петербурге вышла в свет книга И. Н. Толстого «Химеры и трагедия» **. В Самаре она пока не…

  • Как по Маслову

    Михаил ПЕРЕПЕЛКИН * Вне всяких сомнений, прошлый, «пандемийный» год запомнился каждому из нас многими и чаще всего –…

  • Самара просвещенная

    Был сегодня в альма матери. У входа в главный корпус некогда Самарского государственного университета – табличка: «Самарский…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment