Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Category:

Родной и посторонний Иоселиани

Леонид НЕМЦЕВ *
Текст иллюстрирован сценой из фильма «Листопад» 1966 года

Листопад – время очень короткое: примерно в октябре слетают листья с дерев, зигзагами плывут к земле, а если оснастить это порывами ветра и смочить сухие листья дождем, то у нас получится красивый лирический план для фильма об утраченной любви (как листья в бочке на перекрестке из фильма «Затмение» Антониони) или веселенькая иллюстрация осени, как во всех фильмах про школьников.


[Spoiler (click to open)]
Для болгарина и хорвата листопад – это октябрь (официальное название месяца). Украинец поправит, что это ноябрь, и его поддержат белорус, поляк, чех, словенец и даже литовец (лапкритис – падение листвы). И только македонцы своим гроздобером (сентябрь) и словенцы винотоком (октябрь) подскажут, что осень ассоциируется не только с листьями, но и со сбором винограда.
Оригинальное грузинское название фильма все-таки переводится как ноябрь (гиоргобис тве – месяц святого Георгия, покровителя Грузии). И очень хорошо, что кто-то пользовался грузино-украинским разговорником. Листопад – это на русский слух сплошная поэзия, сразу вспоминаются стихи Бунина и Анненского. Но для Иоселиани всё аскетично просто: фильм назван осенним месяцем, а отдельные главы называются днями недели.
Да, это фильм о вине. В обоих возникающих смыслах: о сотворении саперави, без которого трудно представить Грузию, и об ответственности перед предками.
***
Сначала Иоселиани снимал короткометражки. Он настроил свой ритм, свой способ монтажа, свою архитектуру, в которой работают законы музыки, и свой стиль передачи живых звуков (записывая их как тихую симфонию). И первый его полнометражный фильм начинается с такой же документальной короткометражки. Еще подрагивает камера, еще остаются резкие склейки, но никто из людей не смотрит в объектив. И динамика съемки уже намекает на что-то большее, чем домашний эксперимент.
В кадре – сбор винограда. В основном женщины и пожилые люди срезают грозди, складывают их в плетеные корзины. Ослик тянет повозку с корзинами в гору, одну надо поддерживать, иначе она упадет. Темный виноград вперемешку с редкими белыми гроздьями кидают в старинное деревянное корыто, в которое забирается давильщик, чтобы потоптаться. Идет чистка кувшинов, закопанных в землю, таких больших, что в них может забраться Диоген. Кувшины вычищают наколотыми на шило картонками. Потом по длинным желобам виноградный сок течет в эти бочки, оставляя по дороге случайный мусор и косточки.
Глину срезают лопатой, а под ней оказывается крышка кувшина. Молодое вино сразу пробует ребенок. Это значит, что прошло сорок дней, подходящий срок для вызревания вина. Вот сейчас наступил ноябрь. И во дворе, и на крыльце большого дома, и просто в поле на расстеленных дерюгах собирается пир. Раскладываются зелень, хлеб, глубокие тарелки с лобио, цыплячьи тушки. Старики поднимают бокалы или стаканчики, кто-то произносит тост. Последний пьяный медленно бредет по двору, а женщины убирают со стола посуду и уносят стулья. Но камера знает, что она снимает фильм со строгим замыслом. Она проходит по остаткам пира в поле, осматривает разбросанные вокруг газеты, которые рвет и разносит ветер, и переходит на храм.
После долгой экспозиции нам дается узловой уровень фильма. Для постороннего – это средневековый замок, может быть, старая церковь. Достаточно впечатляющий каменный артефакт, чтобы с него перенестись в шумный город, но для грузина – это слишком узнаваемый храм Джвари (Крест), где святая Нина Каппадокийская установила первый крест после крещения Грузии во времена Диоклетиана. Это место у слияния рек Арагвы и Куры, рядом проходило действие поэмы «Мцыри».
А дальше мы не увидим ни одного пьяного. Будет работник винзавода, который слегка задержится и получит взбучку от жены. Но и он скорее грустен, чем пьян.
***
Отар Иоселиани снял невероятно трезвое кино. Очень взвешенное, продуманное, осторожное и при этом горделиво-прямолинейное. Любая этническая культура проявляется в двух планах: миф, показанный чужими глазами (и тут мы представляем вечно пьющих грузин, горланящих песни, в изящных халатах с патронами), и план, полный достоинства и спокойствия, план исторического и духовного центра, до которого турист вечно не доходит. У Иоселиани этот план держит мальчишка Нико Нижарадзе, главный герой фильма. Неторопливый и беззаботный, только что пришедший на должность техника и путающийся в субординации. Он начальник над простыми работниками завода, но не отказывается побегать в поисках чужой щетки, помочь с бочками, а заодно покататься на подъемнике.
Все детали фильма сцеплены так, что не могут быть случайными. И никакой назойливости. В буте № 49 вино испорчено, но его нужно разлить по бутылкам, чтобы выполнить план. Техник Нико не ставит подпись, он тянет время, ему очевидно, что вино еще можно исправить желатином (останавливается процесс скисания и большая часть дубильных веществ, придающих горечь, склеивается и оседает на дно). Но придется подождать два месяца. А у завода такого времени, кажется, нет. Однако, когда мальчишка лично заливает в бут «клей», его начальник признаёт этот поступок правильным. Нужен был хоть кто-то, кто бы поступил правильно. Только когда совсем никто не отвечает за правильный ход вещей, он начинает ломаться.
О таких фильмах обычно говорят шаблонными словами: производственная драма. Такой жанр, правда, был в советские времена. А потом возникает другой шаблон, который стал знаковым уже в наше время: слом системы. Когда шаблон не работает всего лишь на уровне формального замысла, а наполнен жизнью, символизмом, оправдан кровным родством с древними традициями – это уже не шаблон. А что тогда? Вот тут надо быть внимательнее…
Виноделие – это уже не простое производство, а таинство. Вино несет возрождение, символизирует жизнь и кровь рода. Мало ли кто снимал фильмы о производстве? Первый фильм Висконти тоже посвящен тяжелому промыслу рыбаков. К тому же мы оказались в эпохе неореализма. И странно, когда с нами начинают говорить совершенно прозрачным языком символов, отчетливых сигналов и без малейшего заигрывания. Ни с чем.
***
Иоселиани не дал ни одного проходного кадра. В основном повествовании совсем пропадают мнимая небрежность экспозиции, все переходы продуманы до мелочей. Это и в самом деле больше похоже на крупную архитектурную или музыкальную форму, рассчитывающую вдохи и выдохи духовых инструментов, чем на торопливый и сбивчивый рассказ со множеством вставных шуточек, какие обычно снимались в те годы.
У Иоселиани нет желания шутить, как нет и желания демонстрировать эмоции. Его символизм совершенно не послушен ветру и не отклоняется ни в сторону национальной идеи, ни в сторону нравоучения. Фильм почему-то запретили в Грузии, но разрешили для клубных показов на территории России.
Этим и удивителен любой честный художник, который, кажется, говорит, но не слышно конкретных слов и, кажется, вообще не видно использованных приемов. Это похоже на мастерство Чехова, у которого нигде нет декларации, но всегда виден самый очевидный смысл и выбрана самая здоровая точка зрения. Хочется сказать: да, всё так просто, так обычно. И при этом так хорошо на душе, что именно это стало обычным и что простота так полна, так полноценна.
Фильм начинается с храма и заканчивается храмом. Нельзя не вспомнить окончание фильма «Покаяние» Тенгиза Абуладзе. Бабушка спрашивает, ведет ли эта дорога к храму, ей отвечают отрицательно, на что она тут же замечает: «Зачем дорога, если она не ведет к храму?»
У Иоселиани такая же тема подлинности, традиции и покаяния (но совсем без декламаций и лозунгов). Неужели ничего в мире нельзя исправить? Наверно, нельзя. Но как же жить при этом? Жить нужно, несомненно, с личным достоинством. И не делать ничего, что сделало бы мир еще хуже. Иоселиани признался в интервью: «Нет большей радости, чем делить со зрителем наше небрежное отношение к тому, что изменить уже нельзя».
Русский язык в фильме отвратительно резок, криклив, неестественен. Мы слышим такую бодрую и фальшивую речь из репродуктора (утренняя гимнастика), когда герой приходит на кухню в свой первый рабочий день. Марина, которая нравится герою, проводит экскурсии по винному заводу и тоже, говоря по-русски, становится фальшивой и крикливой. Русские выпивают дурное вино, ничего в нем не понимая, после чего поют по-русски песню о могиле Сулико, желая сделать приятное грузинским братьям. Но те удручены, что вино не получилось, присутствие посторонних раздражает их, как стая мух. Марину спрашивают по-грузински, зачем она их привела.
Это не прямая националистическая русофобия, так как нет заострения национальных вопросов. Иоселиани раскрывает какое-то древнее раздражение по поводу фальши. В своих интервью он использует слова «советские» и «отъявленные мерзавцы» как синонимы. Он говорит: «Гражданская позиция – нечто не формулируемое. Это наше желание: чтобы было не так, как есть». Поэтому он снимает не именно грузинское кино и не именно французское (хотя эти национальные стихии естественно перемешиваются в его творчестве и даже как-то удивительно подходят друг к другу). Он снимает кино «не-советское» (то есть не-мещанское, не-фальшивое), в этом он особенно тверд.
***
Ничего удивительного, что вмешательство стихии иного, внешнего, постороннего мира рассматривается как трагедия. Всё серьезное грузинское кино показывает события после революции как национальную беду. Об этом снят прекрасный фильм с Пьером Ришаром в главной роли – «1001 рецепт влюбленного кулинара» (1996, режиссер Нана Джорджадзе, музыка Горана Бреговича). Кажется, что весь фильм построен как исследование эстетики Иоселиани и Абуладзе: откуда у вас такая глубокая и такая светлая грузинская грусть?
Наверное, это даже не грусть, а та самая светлая ирония, которая тоже нечто неформулируемое. Со стороны кажется, что перед нами мир посторонний и чуждый, а при внимательном рассмотрении – совершенно родной. И удивительно, что много в мире культур, которые могут оказаться близкими, но грузинская культура умеет быть не просто близкой, а родной. Может, поэтому хочется петь про Сулико и радоваться даже некачественному вину, если оно грузинское? Чтобы не быть посторонними, чтобы ощутить свою причастность?
И слишком поверхностно было бы смотреть на «Листопад» как на выражение презрения к чуждой стране, портящей подлинный мир наносными порядками. Иоселиани не отделяет себя от России. Он с гордостью говорит, что его отец и десять братьев отца были военными, окончили Пажеский корпус и сложили головы на войне. «Я с ответственностью отношусь к этой стране, она моя». Здесь говорит что-то большее, что-то похожее на совесть.
Главный герой «Листопада» уже помещен в среду, которая немного испытывает его совесть. И этот герой не готов к тому, что он может вдруг перестать быть приличным человеком. И его мир не делится по национальным и идейным принципам. Не случайно он продолжает жить в некоем идеальном мире традиционных отношений, в старом Тбилиси, в семье старого уклада, где в большой гостиной накрыт обеденный стол и стены украшены фотографиями из идеального прошлого: дамы с фижмами и шляпами, густо украшенными цветами, ажурные зонтики от солнца, сидящий на краю колодца серьезный гимназист. Это внутренний мир, в котором всё неизменно.
При этом ты живешь в брежневские времена между седьмой и восьмой («золотой») пятилетками, в момент действия экономической реформы Косыгина, когда восстановлена должность Генерального секретаря ЦК КПСС, когда страна ощущала стабильность и уверенность и еще была далека от понятия «застой». Разве что на кухне по утрам голосит радио «Маяк» с назойливой зарядкой. И почему-то именно в «Листопаде» за русскую речь стыдно. Повышение голоса, тона, даже легкое усилие оптимизма – это уже какое-то предательство подлинности.
У Иоселиани нет ни одного случайного звука. Недаром Юрий Норштейн (который признался в горячей любви к Жану Виго и Отару Иоселиани) сказал, что Иоселиани создает собственную звуковую империю, его фильмы, прежде всего, надо слышать. Каждое стариковское шарканье, каждый трамвайный звонок, каждый стук чашки, поставленной на стол…
Уместно только небольшое повышение звука, когда слышны колокола храма Джвари в конце фильма. Они не воспринимаются как колокола победы. Это не торжество, а самая натуральная обыденность. Но именно такой должна быть обыкновенная жизнь, когда мальчик выполняет свой долг и становится мужчиной, когда кокетку ставят на место, когда вино остается чудом уже три тысячи лет. Ничего необычного. Ничего, что требовалось бы удачно сформулировать, только то, что надо просто произнести.
И в этом заметен настоящий художественный поступок, когда смысл воспринимается без слов; когда совесть не ущемлена и не раздражена, а просто работает; когда вино не лучше и не хуже своих возможностей, а то самое столовое саперави. Обыденность умеет просто быть, как Корделия умеет просто любить своего отца, короля Лира, – не больше и не меньше, а именно так, как положено дочери любить своего отца. И не случайно величайший модернист Лир в итоге тоскует по простому общению с этой дочерью.
Все большие художники – божьи соглядатаи.

* Прозаик, поэт, кандидат филологических наук, доцент Самарского государственного института культуры, ведущий литературного клуба «Лит-механика».

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 4 марта 2021 года, № 5 (202)
Tags: Кино
Subscribe

  • Человек радио

    Окончание. Начало в № 18 «Свежей газеты. Культуры» за 2021 год.…

  • «Мечты сбываются?»

    Вчера в Тольятти завершился фестиваль «Шостакович. Самарское время. DSCH ». Музыкальные обозреватели «Свежей газеты.…

  • Человек радио

    ПАВЕЛ МАРГУЛЯН – фигура в Израиле известная. Number one в тамошней русскоязычной радиожурналистике, по определению автора…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment