Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Categories:

Зинаида Зихерман: «Самара, конечно, связана с Волгой. Она не связана ни с чем другим»

Елизавета БЕРЕЗИНА *

Цикл бесед «Люди большой реки» я задумала, когда стало ясно, что отъезд из Будапешта, где я прожила два года, неизбежен. Я упаковывала вещи, прощалась с друзьями, с домом, похожим на большой корабль, выброшенный на берег Дуная, и пыталась приглушить тревогу перед очередным периодом кочевой жизни. Размышляя о своем дальнейшем маршруте, который не исключал временного возвращения в Самару, где я выросла, я вспомнила о нескольких известных в Будапеште куйбышевцах.

Зинаида Георгиевна Соколова-Зихерман, выросшая в послевоенном Куйбышеве, руководит в Будапеште Русским театром-студией. Я ходила на премьеру их спектакля «Наша кухня» в Российский культурный центр. В Центрально-европейском университете, где я пишу диссертацию, департамент международных отношений возглавляет Александр Астров, о котором я читала как об изобретателе русского рэпа.

Зинаида Зихерман

[Spoiler (click to open)]
Стало интересно узнать об их опыте жизни в Самаре и Будапеште, двух городах на больших реках – Волге и Дунае; соотнести свой личный опыт перемены мест с опытом других людей. Как начинать всё сначала на новом месте? Что дает опору в ситуации неопределенности и изменения социального статуса? Как сохранять глубокие и живые связи с городом, из которого уехал? Как оставаться цельным, когда живешь на несколько городов?
С Зинаидой Георгиевной Соколовой-Зихерман мы встретились в тот редкий день, когда они с мужем, художником Шандором Зихерманом, были у себя дома – в просторной, светлой квартире в XI районе Будапешта. Застать их здесь не так просто: гастроли, летние творческие лагеря, международные фестивали, выставки. Даже ограничения, вызванные эпидемией коронавируса, не помешали Зинаиде и Шандору активно путешествовать по всей Венгрии, встречаться с друзьями, планировать новые творческие поездки.
Я завороженно слушала рассказ Зинаиды Георгиевны о ее детстве в Самаре, театральной жизни в Куйбышеве 1970-х годов, переезде в Будапешт и главном деле ее жизни – Русском театре-студии, который в 2021 году откроет юбилейный 25 театральный сезон. Мы завершили встречу в мастерской Шандора, он показал мне свои рисунки, живописные работы и каталоги, отражающие его плодотворную творческую жизнь, эксперименты с материалами, жанрами, темами.

Я давно не была в Самаре. Последний раз – два года назад, после десятилетнего перерыва. Мы ездили на теплоходе с дочерью, проплыли от Самары до Нижнего Новгорода и обратно.

Два года назад, то есть после чемпионата мира по футболу?
Да, это было после чемпионата – всё вылизали! Погода была шикарная – август, и Самара нам понравилась абсолютно всем! Мы жили в гостиницe между Ленинградской и Некрасовской. Там совсем рядом – галерея «Виктория», где у моего супруга была громадная выставка в 2006 году. Купались в Волге. Зять-англичанин был в восторге. Я, честно говоря, от «Звезды» и дальше вообще ничего не узнавала. Такое количество домов построили, мне кажется, больше, чем в любом другом городе. Ну и народ стал повежливее, поприличнее. Чистая набережная, без этих ужасных киосков.

Сейчас можно часто услышать, что Самара – город-курорт! Наверное, с некоторой долей иронии, но этот бренд активно продвигают в СМИ и туристическом бизнесе.
Самара должна быть, конечно, городом космоса. Именно это нужно было поднять на высоту, продвигать статус космической столицы. Это действительно то, чего в других городах не было. Ульяновск – город Ленина, пусть он им так и остается. Саратов – город университета имени Чернышевского. Ярославль – город церквей, Нижний Новгород – это ярмарка. Куйбышев был закрытым городом, мощным городом космоса. Ну какой город-курорт?
Конечно, набережную сделали хорошо. Такой Волги и такой набережной нигде нет. Но этого мало. Вокруг должна быть соответствующая инфраструктура, определенный уровень сервиса. Где жить приезжающим гостям? В прошлом году моя подруга из Будапешта поехала в Самару и дальше на теплоходе по нашему маршруту. Хотели в Ширяево снять дом, отдохнуть. Там построили много коттеджей, которые сдаются в аренду. Нашли подходящий вариант, а дальше начинается: перечисление денег сделать невозможно, на письма не отвечают, бронирование не подтверждают. Ее семья волновалась: примут их или не примут? А когда заехали в дом, оказалось, что всё недоделано, столовых рядом нет, кафе нет. Вот в Венгрии в «дыру» какую-нибудь поедешь, в маленький городок – всё устроено. А я по Венгрии много поездила.

А какой Самара, тогда Куйбышев, была в вашем детстве?
Да, я родилась в Самаре. Выросла в так называемом «офицерском доме» с башенками на углу Красноармейской и Арцыбушевской. Ах, какими красивыми эти башни раньше были, с рубиновыми звездами! Совершенно особенный дом. Сейчас сложно объяснить кому-либо, кроме моих сверстников, каким было советское хорошее житье. Дом был, конечно, закрытый. В нем жили военные – от лейтенантов до генерал-лейтенантов. В первом подъезде, это где башенка, жил Василий Аркадьевич Киндюхин, однополчанин Василия Ивановича Чапаева. С его внуком я училась вместе в школе. Этажом ниже нас жила моя подруга Таня, ее отец дружил с Георгием Константиновичем Жуковым. По-моему, даже маленькая кровать, на которой Татьяна спала, – подарок Жукова. И часы у них были, подаренные им. Легендарные люди были из старого поколения. Мы-то этого не понимали в детстве, хотя они приходили в школу, рассказывали нам о войне. Так в то время было принято.

Офицерский дом на пересечении Красноармейской и Арцыбушевской, где родилась и выросла Зинаида

Наша семья въехала в 1949 году, когда мама была беременна мной. У нее был громадный живот, все думали, что двойня (тогда же не было никакого УЗИ). И вот мама поднялась на четвертый этаж по этим большим лестницам и говорит: больше я спускаться не буду! Въехали летом, а осенью я родилась.

А до этого ваши родители тоже жили в Самаре?
Моя мама самарская, хоть и родилась в Харькове, где ее отец работал по распределению из академии имени Менделеева. До войны ее семья жила прилично, в хорошем доме на Куйбышева (как раз напротив сгоревшего МВД). После войны их потеснили. Когда родители поженились, папа уже стал военным, и они решили жить отдельно. А что такое жить отдельно? Жили в каких-то казармах, в тесноте. И вот им дали эту квартиру. Мама вспоминала, как вошла, а там – полы великолепные, светлые окна, но больше всего ей запомнились блестящие шпингалеты! А дали-то им всего одну комнату на пятерых (нас в семье – трое детей), но и это считалось хорошо. Рядом в двух комнатах жил генерал, но потом они освободились, и через пять лет мы занимали всю квартиру.

Вы говорили, что в этом доме была совершенно особенная жизнь, чем она отличалась от жизни в других местах?
Мне кажется, сейчас дети почти не играют друг с другом, не общаются с другими детьми во дворе, а мы дружили все. У меня только в нашем подъезде было шесть подруг. Мы всё время что-то делали вместе: играли в прыгалки, в прятки, в штандер, на качелях катались, просто кучками дрались друг с другом. У нас и площадка детская была построена, и футбольное поле было, и баскетбольное кольцо, и беседка, и качели. Всё было для нас. В доме жили 100–120 детей. У меня сохранилась фотография, на которой нас сидит человек 50: это был какой-то праздник, и мы такие там все смешные. Я могу честно сказать: это было счастливое советское детство.

И даже школа не могла его испортить?
Я училась в прекрасной школе № 12, которая располагалась напротив. Боже, у каких учителей я училась! Василий Павлович Финкельштейн вел литературу у моей мамы, у старшей сестры, у средней и у меня. Мы все были влюблены в литературу. Он организовывал литературные вечера, концерты, мы бесконечно что-то сочиняли, читали стихи. Одной из его любимиц была Нина Порываева. Я до сих пор помню мазурку, которую они танцевали, стихи, которые она читала. Я смотрела на нее с восхищением (у нас три года разница) и все стихи выучила, которые читала она. Нина, как и я, мечтала стать актрисой. Она потом уехала в Париж.
Еще был замечательный преподаватель Ясеновой. Фронтовик, потрясающего ума математик. Благодаря ему выпускники нашей школы поступали в МГУ на мехмат, в Новосибирск на физфак. Вот что значит хорошие преподаватели. Они формировали нас.

А ваше увлечение театром тоже в школе началось?
Да, в 10 классе я твердо решила, что буду артисткой. Я к тому времени уже участвовала в передаче на Куйбышевском телевидении. Кажется, она называлась «Студия «Пионерия». Мы вели ее с Толей Александровым. Мы стояли перед огромными камерами в белых рубашечках, на головах – пилотки. «Салют, пионерия! Пионеры Бузулукского района…»

Телестудия Пионерия

Это дало мне большую практику, я не боялась уже ничего. Там же нельзя было заранее записывать, нельзя было вдохнуть не там, неправильно что-то произнести. С Толей, который был влюблен в театр и тоже стал артистом, мы познакомились в городском пионерском штабе «Парус» во Дворце пионеров. Я вспоминаю встречи у руководительницы штаба, изумительной Лидии Александровны. Мы встречались у нее дома – она жила на улице Степана Разина – и не просто балдели или пирожки ели, а всё время что-то генерировали, придумывали. Время было совершенно сумасшедшее. Я не понимала, как это – у человека остается время? Я вот не помню, чтобы у меня было свободное время.

После школы вы учились в Москве, но потом вернулись в Самару?
Четыре года я училась на актерском в ГИТИСе и, приезжая в Самару, поначалу задирала нос: фу! ваша Самара! чего тут особенного! Училась у замечательных педагогов, актеров МХАТа – они еще со Станиславским работали. Все они были ужасно старые по моим понятиям: 60–70 лет…
Спустя четыре года я вернулась. Вернулась, потому что была беременна своей дочкой Машей. Испугалась оставаться в Москве, хотя Борис Иванович Равенских приглашал меня в Малый театр. Остаться в Москве жить? Комнатки снимать? Начинать практически с нуля в другом месте мне показалось опасно, и мы с первым супругом вернулись в Самару. В 73-м я пришла в Куйбышевский драматический театр имени Горького и проработала там четыре года. Театр был прекрасный при Монастырском. Было много выпускников Щукинского, Щепкинского училищ, ГИТИСа, и хотя сама режиссура мне в то время не очень нравилась, я с моей нынешней позиции понимаю, что Монастырский был, конечно, очень сильный администратор. Он сделал всё, чтобы театр был на высочайшем уровне. За два билета в театр можно было что угодно купить: стиральную машинку, стенку без очереди. Это была валюта!

Значит, и публика была театральная?
Конечно! У нас был очень широкий круг. Когда построили Дом актера, к нам приходили крупные ученые, врачи, им было интересно актерское общество. Это люди свободные, раскрепощенные. Фантазия, юмор! И статус артиста был особый.
Конечно, в 1970-е в Самаре были необыкновенные люди. Я жила тогда у самой Волги, на улице Осипенко. Там три многоэтажных башни построили, в первой театру дали квартиры. Мы жили на 16 этаже, на 14-м жила Наталья Ивановна Михайлова, замечательная журналистка. Она окончила МГУ, работала на телевидении и многих самарских журналистов выучила. На 15-м жил Владимир Борисов, теперь народный артист.
И вот мы включали музыку так, чтобы было слышно на три этажа. Собирались журналисты, писатели, музыканты, артисты и пели, танцевали, разговаривали. Квартира была однокомнатная, но довольно большая, 22 метра, лоджия громадная, которая смотрит на Волгу, хороший коридорчик, и кухня квадратненькая. И вот мы переходили с этажа на этаж. Это было такое буйное время!

Вы еще преподавали в институте культуры?
Во всем должно быть обновление, и спустя четыре года я снова решила поменять свою жизнь. Снова поступила – в аспирантуру ГИТИСа по сценической речи. Я театральный педагог по сценической речи и постановке речевого голоса. Занималась также речевым слухом, писала диссертацию, в Москве в институте имени Боткина проводила эксперименты. Стала преподавать в Куйбышевском ТЮЗе, Сызранском драмтеатре, в институте культуры у меня было несколько курсов. Но тут снова всё поменялось: в 1981 году я разошлась с первым мужем, а через полгода вышла замуж за Шандора.

Вы с Шандором познакомились в Самаре?
Мы познакомились на танцах, на дискотеке, которую устраивал мой первый муж. Мы с Шандором станцевали рок-н-ролл, и он сказал своему другу: «Я Зину увезу!» Тот ответил: «Ты чего! Тут муж ее сидит!» Шандор говорит: «Вот это да!» И затаился, а как только я разошлась – показался на горизонте. Мы поженились и уехали в Тольятти.

Зинаида и Шандор

Еще один город в вашей биографии…
Я плохо отношусь к городу Тольятти: это типичный пример Иванов, родства не помнящих. Когда Шандору исполнилось 80 лет, я написала руководству художественного музея, которому мы подарили много работ: «Вы выставку делать собираетесь?» Отвечают: «У нас нет денег». Так почему вы не подаете на грант? Почему вы ничего не делаете? Почему вы сидите и не можете даже просто сфотографировать хорошим фотоаппаратом работы Шандора, вам подаренные? Потом все-таки сделали какую-то выставку в этом музее. Ни встречи не организовали, ничего. Нас не пригласили. Ну почему мы должны приезжать за собственные деньги, чтобы они на нас посмотрели? Сейчас снова написала в отдел современного искусства, уже к 85-летию Шандора: «Мы готовы подарить вам три хорошие работы, привезти их, только вы обеспечьте, чтобы мы приехали». Так как-то прилично было бы. Ну сделайте каталог хотя бы.
Я сама Шандору составила и выпустила каталог в подарок. А ведь сколько Шандор сделал для этого города! Тольятти обязан Шандору созданием отделения Союза художников. Там ведь до него не было никакого союза, Шандор ездил в Москву, где у него были хорошие друзья, высокого уровня художники, связи в Академии художеств, в Союзе художников, и он «пробил», как раньше говорили, чтобы в Тольятти сделать отдельный Союз художников.
Вместе с музыкантом Вячеславом Сафоновым организовал в Тольятти школу искусств, работающую по совершенно уникальной программе. Сотрудничали с Академией педагогических наук России, с выдающимся ученым Борисом Неменским. В школе были художественное, хореографическое, музыкальное отделения. Я организовала театральное отделение. Что-то похожее было только в Москве, Киеве, где-то в Литве и вот у нас, в Тольятти.
У нас была абсолютная свобода: когда строили здание школы, всё сделали, как мы хотели. Я говорила: мне для занятий нужны канаты, мне нужны хорошие крючки, здесь мне нужен паркет, а тут маленький подиум. Всё сделали. Преподавательские кадры были очень сильные, руководители отделений – выпускники художественных и музыкальных академий. И детей мы набрали очень талантливых, я таких больше никогда не видела. Это было мощное начало. Я проработала там три года, поставила с детьми мюзикл «Буратино». Художники-учащиеся делали декорации, хореографы ставили танцы, дети играли бесподобно. Но кроме творческой работы у меня была своя жизнь: я родила замечательного сына Золтана, потом еще немного поработала, и наступил 1989 год, когда открыли границы. Шандора пригласили в Будапешт, и мы сказали: поедем. Были запланированы выставки в Австрии, Франции, Германии, Италии. Многие из них состоялись.

У Шандора Матьяшевича ведь тоже совершенно необыкновенная история жизни…
Да. Он венгр, родился в Ужгороде, с пяти лет жил в Берегово. Родился при чехах, потом город перешел к венграм, потом вошли немцы, после войны эти территории вошли в состав Украины. Учиться он начал во Львове, в институте прикладного искусства, но через год перевелся в Ленинград, где окончил Высшее художественно-промышленное училище имени Мухиной по специальности «монументально-декоративная живопись». И назад больше не возвращался. Но зато по всему СССР колесил. Где он только не работал! И в России, и в Узбекистане, и в Калмыкии, и в Латвии.

С таким опытом перемены мест вы быстро освоились в Будапеште?
Меня поначалу мучили сомнения – зачем я сюда приехала? Еще эта безумная жара… Я думала, что не вытерплю. Ну и потом, как-то смешно: в России я могла бы преподавать в любом театральном институте, а тут пошла в театральный институт Будапешта и поняла, что преподавать мне невозможно. Как преподавать сценическую речь, когда звуки языка другие? Да и не обращают здесь на речь такого внимания, как у нас. Вроде бы и хорошо говорят в театре, я много венгерских спектаклей видела, но го́лоса так, как у нас, не совершенствуют.
Потом как-то в Российский культурный центр, – а я часто ходила туда на концерты, – приехал любительский студенческий театр из Италии. Это была какая-то клюква: «Ревизор» в шалях и с цыганщиной, играли на русском. Я сидела на втором ряду, смотрела на это всё, и сидящий рядом знакомый актер из Екатеринбурга говорит: «А что ты театр не создашь здесь?» Я задумалась, и вдруг появилась решимость. На следующий день я пошла к директору Российского культурного центра Глебу Вышинскому: «Я могу создать театр, театральную студию. Идея моя – бензин ваш». Он засмеялся: «Да пожалуйста, я вам помогу». И действительно помог: и костюмы доставал, и фотограф был, и автобусы давал для разъездов. У него всё горело, всё летело. Так я набрала театральную студию, и 27 мая 1997 года мы показали спектакль «И смех, и слезы…» по рассказам Чехова. Потом я поставила Островского, Булгакова, Гоголя, водевили, современных авторов… Всего более 20 спектаклей. Поэтические вечера, капустники, встречи со зрителями.
Театр-студия предполагает обучение, именно этим я занималась и занимаюсь по сей день. Организовала и провела семь международных фестивалей русских зарубежных театров, два молодежных театральных форума. У нас частые гастроли по Венгрии, выезжаем в Европу, поездки на престижные театральные фестивали в Россию, Беларусь, Украину. Кстати, самарские театры и актеры у нас практически с начала моего театра. Самару здесь любят и всегда высоко оценивают.

Зинаида и Шандор

Я не могу сказать, что я знаю венгерский менталитет, но у всех моих актрис мужья +– венгры, многие, правда, учились в России. То есть я в венгерской среде нахожусь. Я знаю венгерский язык, но никогда не работала на языке. С мужем я говорю по-русски (только когда ругаемся, я могу высказать все на «хорошем» венгерском). С сыном я специально говорю только по-русски. Он с детства играет в нашем театре, прошел Международную театральную школу Калягина в Москве. Вообще в создании театра моя самая главная задача была – сохранить язык. Для сына, для детей наших и для внуков. Чтобы был настоящий, полноценный, художественный русский язык. К нам как-то приезжал театральный педагог из Петербурга, режиссер и актер Сергей Соболев. Он сказал, что нам в будапештском театре удалось сохранить более чистый язык, чем в России, без сленга и слов-паразитов. Мои внуки и в Будапеште, и в Лондоне, где живет моя дочь Мария с семьей, прекрасно говорят по-русски, любят Россию, вспоминают и Самару…
Конечно, мне очень нравится Будапешт. Я много езжу по свету, всю Европу исколесила, но когда приезжаешь сюда, едешь в машине через мост Erzsébet (назван в честь императрицы Елизаветы Баварской) или через мост Szabadság (мост Свободы) – думаешь: как красиво!

Для будапештцев районная идентичность много значит. Здесь у каждого района свой характер, свой ритм и особенности повседневной жизни. Я здесь раньше никогда не была, не забиралась так далеко. Далеко по моим субъективным представлениям, конечно. От Центрального рынка до вас я ехала на трамвае всего 20 минут, но так как я живу в Пеште, в моей ментальной географии всё, что на Буде, воспринимается как далекое. Дунай кажется такой мощной преградой. Какой для вас XI район? Почему вы выбрали его для жизни?
Как выбирали? В нашей с Шандором жизни было много чудесных совпадений. Когда удалось в Германии продать картины, мы стали искать здесь квартиру. Сначала снимали на самом конце улицы Bartók Béla, на пересечении с Tétényi. Мне там не нравилось: жарко, узкая длинная кухня, нет балкона. Думала, я тут не проживу, ни за что. Как можно жить в этом городе?

Вид из окна квартиры в XI районе Будапешта

И вот в самый новый год, 1 января, мы выходим позвонить к телефону-автомату. Подходим, и вдруг откуда-то падает бумажечка-объявление. Продается квартира – а у нас было ровно столько денег, сколько она стоила. Ну, поедем посмотрим. Мы приезжаем, и нам показывают ту квартиру, в которой сейчас мастерская Шандора. Я вхожу: балкон есть, кухня квадратная. Никакой лишней мебели, только встроенная на кухне. Выходим из подъезда: с одной стороны дома – бассейн, я могу плавать каждый день, о чем я мечтала всю жизнь. С другой – замечательный рынок. Стали мы жить в этой квартире, а через три года звонят мне люди, у которых мы ее купили, и говорят: мы продаем еще одну квартиру на этом же этаже. Шандор тогда продал еще несколько картин, мы немного заняли и купили уже эту квартиру, в которой сейчас сидим, а та осталась как мастерская.
Эти дома построили социальным работникам: врачам, учителям – в середине 1980-х. Все говорят – панельный дом. А я говорю – как хорошо строили! Ничего не трескается! Плесени нет! И сын недалеко живет. Вокруг много мест, где можно гулять, недалеко дубовый лесок. Сейчас моя прогулка занимает полтора часа. Я перехожу через линию и иду в гору к смотровой площадке, откуда сверху виден почти весь наш район до горы Геллерт. Потрясающе завораживает!
В начале улицы Bartók Béla есть галерея и небольшой театрик. Я пошла, познакомилась с ними. Руководительница – симпатичная дама. Мы, оказывается, в бассейне вместе плаваем. Дала им каталог – удивляются: «А мы и не знали, что в нашем районе живет художник такого уровня! Надо делать выставку!» И сделали.
В одной остановке от нас – Albertfalvi Közösségi Ház, такой небольшой культурный центр. Мы сделали у них выставку, а потом показали спектакль, собралось человек 70, это для них много. Руководство нам даже заплатило за то, что мы у них сыграли. Не мы у них арендовали за деньги, а они заплатили нам. Потом мы еще раз сыграли, затем я провела там Дни российской культуры. Российский культурный центр как-то странно отреагировал: «Как это? Без нас?» Мы и их пригласили, но вообще я всё сама делаю.
Почему здесь всё так активно работает? Потому что хорошие знающие люди сидят на этих местах. Очень симпатичная Жужа, которая все быстро организует: быстро звонит, быстро пишет, быстро договаривается.

Мне нравится традиция тесного районного содружества.
Так и должно быть. Вот мы закончили спектакль, надо декорации увозить. Я спрашиваю: «Можно мы останемся в маленькой гримерной комнате? Отметим?» Нам разрешили, еще и директор этого центра пришел, а потом декорации помогли нам отвезти!

Не приходится скучать по русскому духу?
Мы все переболели ностальгией, года три, как муж говорит, враскорячку стояли между двумя странами. Пока была жива мама, я чаще ездила в Самару, оставалась летом на два месяца. Сейчас уже меньше езжу – только на фестивали, на встречи ассоциаций, в Петербург, в Москву. Меня иногда спрашивают: могла бы ты жить в Самаре сейчас? В принципе, я могла бы жить в любом месте. Я бы организовала и там себе театральный колледж какой-нибудь. Но… На самом деле, наверное, не смогла бы. Как сын Золтан говорит: «Мне очень нравится Россия, ну очень нравится. Но только на две недели».
У меня есть два любимых места, которые я вспоминаю. На Красноармейской, когда еще не был устроен пляж, стояли скамеечки, которые спускались прямо к воде. Я любила там сидеть, опустив ноги в воду, и могла смотреть на Волгу бесконечно. А второе место – Бахилова Поляна. Там был Дом художников. Бывшая громадная пятикомнатная деревянная усадьба леспромхоза. Леспромхоз закончился, а здание осталось. Какой-то художник пришел и сказал: что этому дому пустовать, запишите это нам. Ему говорят: а что ты нам дашь? Он предложил две бутылки коньяка. Так оказался этот дом на балансе Союза художников.
Дом деревянный, приличные кровати, колонка, рядом туалет, плиточка и холодильник. Сзади гора, впереди Волга. Члены Союза художников могли жить бесплатно, родственники платили 50 копеек в день, а неродственники – рубль. Мы там отдыхали летом, когда жили в Тольятти. Шандор сначала сопротивлялся, он помнил Карпаты, а Жигулевские горы…
А это такое чудо! Эти закаты! Дом стоит высоко, и видно все вокруг! Каждый день молоко парное, козье и коровье. А малина! Я покупала целые тазы! А помидоры? Снаружи черные, а внутри красные. Ведро лещей за рубль! (Шандор в те времена мог продать одну картину за 800 рублей.)
Сыну Золтану было 5 месяцев, мы сушили его пеленки над плиткой. Но как-то всё это было в радость. Я – женщина, которая может жить во дворцах и может жить в сарае. Где угодно! Как актриса я приспосабливаюсь. Приехала моя сестра из Москвы, она тоже сняла там домик, и вот мы жили. Шандор за месяц написал там 50 этюдов. Другие художники тоже приезжали, они вместе ходили на пленэры. Моя мама тогда сказала: «Я только сейчас поняла, что картины художника – это он сам. Все пишут один и тот же пейзаж, а какие разные они получаются, каждого видно». И это для нашей семьи стало точкой отсчета: где бы мы ни были – всё сравниваем с Бахиловой Поляной. Дочь звонит мне из Канады: «Мама, здесь так красив вид из окон, ну как на Бахиловой!»
Хотелось бы приехать и побыть в этом месте. Самара, конечно, связана с Волгой. Она не связана ни с чем другим.

* Культуролог, выпускница Самарского государственного университета и магистратуры ВШЭ.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 4 марта 2021 года, № 5 (202)
Tags: История Самары, Театр
Subscribe

  • И слово в музыку вернись…

    Татьяна КОЛЫШЕВА * 8 мая отметила свой юбилей создатель «ТЕАТРА СЛОВА КЛАРЫ САРКИСЯН», уникального явления в культурной жизни…

  • Путешествие за счастьем

    Анна ЛАЗАНЧИНА * Фото Вячеслава САМОЙЛОВА Музыкально-драматический спектакль «Новеллы о любви», привезенный в Самару…

  • Пульс времени

    Дмитрий ДЯТЛОВ * – Разве уж и пьес не стало? – ласково-укоризненно спросила Настасья Ивановна. – Какие хорошие пьесы…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment