Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Categories:

«Он был ироничен, парадоксален и уничтожающе остроумен…»

Валентина ЧЕРНОВА *

В этом году исполняется 120 лет со дня рождения Бориса Михайловича ЭРБШТЕЙНА (1901–1963) – советского художника, получившего известность как театральный̆ художник, живописец, график. В середине 50-х Эрбштейн работал художником Куйбышевского театра оперы и балета.

Борис Эрбштейн. Петербург. 1906
[Spoiler (click to open)]

Впервые я услышала фамилию художника в 80-е годы, накануне командировки в Ленинград. Надо было отвезти на выставку в Русский музей «Портрет Паганини» работы художника Александра Лактионова и договориться о приобретении произведений Бориса Эрбштейна для нашего музея.
С билетом было все в порядке, но гостиничного номера не достать, а мои однокурсники летом отправились в отпуска. И тут друзья рассказали, что есть одна старушка на Невском проспекте, которая любит студентов из Куйбышева и заселяет у себя.
Командировка на неделю. Старушки по адресу не оказалось, съехала из дома. Это был такой дом, куда на время капитального ремонта вселяли временных жильцов. Дом был невероятный, с «нехорошими» квартирами. По его наружной стене двигался старинный стеклянный лифт, декорированный бронзовой фурнитурой в стиле модерн.
Странные люди жили там. Была девушка, которая не поступила в вуз, жила тем, что вязала кофточки на продажу. Фотограф, печатавший календари для продажи в поездах. Студенческая семья, которая не захотела жить в общежитии. Студент Гена дал мне ключ от комнаты, матрац и комплект постельного белья.
Ночью в дом приходили диковинные люди, дом оживал, он шумел, смеялся, пил армянский коньяк, кричал женскими и мужскими голосами, а утром все люди и звуки исчезали, как морок или наваждение.
Слава Богу, картину Лактионова я сдала в первый же день приезда. Однако предстояло встретиться с сестрой художника Бориса Эрбштейна на предмет приобретения его работ для музея.
Я встретилась с Миррой Михайловной Эрбштейн, и она, допустив, что в ненормальном доме в «нелегальной среде» жить шумно, предложила приютить меня. Она оказалась человеком эмоционально страстным, блестящим собеседником и внимательным слушателем.
Вот тогда-то она и познакомила с историей своей семьи.
***
«Профессиональный нищий», как он сам называл себя, Борис Эрбштейн родился в богатой еврейской семье, глава которой – модный врач-ларинголог Михаил Михайлович Эрбштейн – работал в нынешнем Институте усовершенствования врачей, консультировал в консерватории и петербургских театрах, был автором брошюр о постановке и свойствах голоса, имел обширную клиентуру. Мать – Людмила Михайловна, окончила консерваторию по классу фортепиано у Анны Есиповой и работала концертмейстером.
Лето семья проводила на чудесном шведском острове Фурусунд (сейчас заповедник) вместе с гувернантками, кухарками, горничными, нянями. Мальчик научился управлять парусником. До 11 лет его обучали дома. К нему был приставлен немец-гувернер, не знавший ни слова по-русски, зато он научил его чистейшему берлинскому произношению. С 9 лет Борису давал уроки рисования дальний родственник, ученик Ильи Репина Исаак Бродский – будущий президент Академии художеств СССР.
Потом Борис продолжил образование в Петершуле, называвшейся тогда Немецким реформаторским училищем. У него был сложный характер. И его Эрбштейн проявлял с рождения. Раздражавший учителей петербургского Немецкого реформаторского училища своим вызывающим поведением, однажды он временно был отчислен из школы.
В семье говорили на трех языках: русском, немецком и французском. По словам сестры Эрбштейна, ее брат знал латынь, читал на итальянском, английском, понимал чешский, украинский, белорусский, польский, болгарский, владел ивритом, знал идиш, одним словом – полиглот.
12-летним, в 1913 году, пришел Эрбштейн в Вечернюю художественную школу Елизаветы Званцевой. Здесь произошли две встречи, определившие многое в его жизни в 1920–1930-е годы: с будущим ближайшим другом театральным художником Владимиром Дмитриевым и Кузьмой Петровым-Водкиным. Трижды подарила ему судьба встречу с любимым учителем: в школе Званцевой, во ВХУТЕМАСе и на КУРМАСЦЕПе **. Фактически он обучался у Петрова-Водкина с 1917 по 1923 год.
В 1918 году Борис Эрбштейн работал в театре-кабаре «Петрушка». Помимо того, молодой человек преподавал на художественных курсах Балтфлота; в следующем, 1919 году заведовал художественным отделением Политуправления флота и художественной школой моряков при Политотделе Петроградской морской базы. Моряки считали Эрбштейна «своим братишкой», экипировали его в клеши, бушлат, тельняшку и бескозырку, чем он шокировал знакомых. В 1919-м, когда войска Юденича подошли к Петрограду, Б. Эрбштейн ушел со своими учениками-моряками на фронт, матросом.
Демобилизовавшись, продолжил учебу у Петрова-Водкина. Оформил несколько спектаклей хореографического училища, а в 1922 стал одним из создателей труппы «Молодой балет», сформированной из выпускников хореографического училища под руководством Георгия Баланчивадзе, будущего Джорджа Баланчина.
В конце 20-х годов он был вовлечен в водоворот культурной жизни Ленинграда. Лишенный собственного жилья, Борис Эрбштейн проживал в одном из театров, но был востребован как художник-постановщик. Достаточно вспомнить его «Красный мак» Рейнгольда Глиэра на сцене Кировского театра оперы и балета (1928/1929), где поразила всех молодая Галина Уланова. Он стал страстным балетоманом.
Поэт Михаил Кузмин в дневнике написал, что Борис Эрбштейн был невероятно красив: брюнет с большими синими глазами. Круг общения художника включал выдающихся деятелей искусства того времени: друг детства Владимир Дмитриев, композиторы Дмитрий Шостакович, Исаак Дунаевский, поэт Даниил Хармс, музыковед Иван Соллертинский, балетмейстер Василий Вайнонен, драматический актер Эраст Гарин, художник Соломон Гершов, историк театра и балетовед Юрий Слонимский.

Соломон Гершов, Дмитрий Шостакович, Эраст Гарин, Борис Эрбштейн

В первый раз его арестовали в 1932-м «за антисоветскую агитацию» по одному делу с Хармсом. Эрбштейн был сослан в Борисоглебск, Петрозаводск, затем в Курск, где вместе оказались трое друзей-художников, арестованных в одну ночь и по одному делу: Борис Эрбштейн, Елена Сафонова и Соломон Гершов; какое-то время они снимали две маленькие комнатки в подвале, с одним топчаном. На этом единственном топчане спали по очереди. Некоторое время в этом подвале обитал и Даниил Хармс, оказавшийся в Курске таким же образом.
Соломон Гершов вспоминал: «С Хармсом их сближало то, что, как и поэт Ювачев-Хармс, Эрбштейн учился в Петершуле, Училище святого Петра – старейшей петербургской школе при лютеранской церкви на Невском проспекте. Они были знакомы с детства, оба остро ощущали абсурд повседневной жизни, только Хармс сделал его материалом искусства, а Эрбштейн предметом шуток, насмешек и анекдотов».
Потом Борис Эрбштейн был переведен в Саратов. «В ноябре 1933 года моя мать, Петрова Ефросинья Дмитриевна, приехала к отцу в Саратов, – пишет дочь Людмила Рожкова. – Два года прожили там родители, кочуя с квартиры на квартиру».
Борис Эрбштейн был освобожден в 1934 году, вероятно, в освобождении ему и Гершову помог Исаак Бродский, ставший директором Академии художеств. Профессии не лишили, и Борис Эрбштейн работал как театральный художник в театрах Борисоглебска, Петрозаводска и Саратова.
«Только в 1936 году отцу было полуофициально разрешено вернуться в Ленинград. Поэтому и в Ленинграде кочевали по разным квартирам. Жили у писательницы Нины Гернет, в бывшей квартире лишенной прав графини Ю. П. Ростовцевой (которая очень опекала меня маленькую)».
Он вернулся к работе ленинградского театрального художника. Жить было негде. Рядом – жена Зося и дочь Людмила. Кочевали по разным знакомым. Из Ленинграда в 1939-м переехали в Царское Село. В этот период работал в театре вместе с Исааком Дунаевским. Жили радостно, надеждами.
Мытарства на этом не закончились. По воспоминаниям знакомых, Борис Михайлович был весьма остр на язык и часто высказывал собственные мнения, которые порой шли вразрез с установившимися. Осветитель одного из ленинградских театров с горечью говорил его сестре Мирре: «Я ведь говорил ему: «Вы только молчите, молчите!». Как художник-постановщик он много успел сделать в театрах Ленинграда.
Мирра Михайловна рассказывала, что с начала войны Эрбштейн пошел в органы предлагать себя как переводчика с немецкого. Вот его и посчитали немецким шпионом. В сентябре 1941-го Борис Михайлович Эрбштейн был арестован снова (и снова по общему делу с Д. Хармсом, которого арестовали месяцем раньше) «за антисоветскую деятельность, пропаганду и шпионаж в пользу Германии».
Британские ученые создали теорию судьбы-маятника. Чем выше маятник поднимается в позитивном направлении, тем большим будет его отмах назад в отрицательное положение. В первой половине жизни у Эрбштейна были счастье творчества, молодость, друзья…
***
Мирра Михайловна немного рассказала мне о жене и дочери художника. Судьба-насмешница убедила жену Зосю в начале войны бежать от немцев на Кавказ. А потом туда пришли немцы, и немецкий солдат потребовал показать ребенка, ведь фамилия была и немецкая, и еврейская. Когда маленькая Люда подняла на солдата большие синие глаза, отразившие небо, солдат произнес: «О, это арийский ребенок!»
Зося Дмитриевна Эрбштейн (Ефросинья Дмитриевна Петрова) делила с ним невзгоды и была его музой. В чертах ее лица проявились, вероятно, тюрки из волжских народов; высокие скулы, раскосые глаза придавали облику кошачье выражение, и нередко Борис сравнивал ее пластику с пантерой.

Борис Эрбштейн с дочерью. 1939

Пока шли допросы, в Сибири установилась лютая зима. Если арестант втискивался в небольшой вагон, где ехал день и ночь среди таких же, полуживых, стоймя, зажатый в ледяном вагоне рядом с мертвыми, то доезжал до лагеря, находившегося в Красноярском крае. Эрбштейн оказался среди доехавших. Как он потом рассказывал, на одном из отрезков пути его спасла шуба Евгения Кибрика, создателя знаменитых иллюстраций к «Кола Брюньону» Р. Роллана. Местом заключения стал Сиблаг, под Красноярском.
В 1941 году он чуть не умер от цинги. Выручил случай. В цинготном каторжнике один из лагерных начальников признал любимого учителя по курсам Балтфлота. Эрбштейна перевели на мебельную фабрику Главного управления лагерей МВД.
В живописной мастерской фабрики он руководил цехом резьбы по дереву. Делали мебель для кабинета Л. П. Берии. Много позже Б. Эрбштейн писал режиссеру Леониду Вивьену: «В Сибири был около четырех лет на великолепной мебельной фабрике Главного управления лагерей МВД. Работали по специальным заказам. Наши изделия лишь немногим уступают, например, любым екатерининским или павловским красотам». Помимо эскизов мебели, он выполнял и политические портреты, и эскизы декораций, и оформление витрин магазинов – словом, был художником-оформителем.
17 августа 1947 года он писал из Красноярска: «Слышу гудки паровоза – несмотря на дождь, чистый сибирский воздух четко доносит далекие гудки. Гудки терзают и язвят мою душу – неужели настанет счастливый день, когда, наконец, для меня загудит паровоз, когда сегодня будет Красноярск, Ачинск, послезавтра – Новосибирск, а далее – Омск, боже мой, Россия, Свердловск, – все быстрее бьется сердце – Рязань... Москва. Дай, подай, Боже, такое счастье, подай, Боже, старому беззубому цинготнику, подай. Боже, бывшему интеллигенту, подай! – Ну что тебе стоит! Не скупись, Боже, подай!»

Очень на Земле душа устала…

Борис Михайлович Эрбштейн освободился в 1947 году со штампом «политический репрессированный». Многие друзья отступились, проживать в столицах было запрещено. Мечта работать в театре превратилась в фарс, вместо работы художника-постановщика он занимался малярством, раскрашивая фанерные и текстильные задники. Несколько лет скитался с заштатными театральными труппами, многие из которых вообще не имели своего помещения.

Стремился я обратно в театр. Долго клянчил – наконец отпустили... И тут-то я влип: в одних только «райцентрах» живи. Отсюда – театрики так называемых поясов, «третьего и второго». А я ведь никогда раньше никаких театриков, кроме ленинградских и московских, даже и в глаза не видел. Увидев же, волосы на себе рвал: зачем я ушел из Управления МВД. Вы этих театриков не знаете. И хорошо, что не знаете. Скажу только, что обо всех Сибирях у меня остались очень хорошие воспоминания, а об этих театриках с самой, как говорят, «звериной» ненавистью вспоминаю.

Талантливый художник-постановщик выдающихся спектаклей, он оказался на положении нищего, не имея жилья, на задворках сценических площадок и вынужден был довольствоваться малярной работой. Все это, после ранее пережитого взлета, успеха, подрывало веру в собственные силы и привело к нервному срыву. В 1949 году он полгода находился в больнице на реабилитации.

Борис Эрбштейн

Что такое одиночество, я впервые узнал только теперь и только здесь. Нет здесь ни одного человека, у которого до меня было бы какое иное дело, кроме как относящееся к деятельности художника театра третьего пояса. У меня такое чувство, будто я не только ни с кем из людей здесь слова не говорю, но не говорю ни с воздухом, ни с деревьями, ни с солнцем, ни с яркими малиновыми ночными облаками (освещенными заводом), ни с чистым белым снегом, ни с белой булкой, ни с буханкой хлеба, даже ни со стаканом крепкого чая, даже ни с постелью, даже ни с горячей водой в бане! Спать ложиться я боюсь: время, когда еще не спишь, но уже не бодрствуешь – самое ужасное время: миллионы существующих реальностей не препятствуют тому, чтобы остаться наедине с одной собственной совершенно истерзанной душой, а эта душа говорит одну лишь правду, и такую правду, которую вынести невозможно.

Помог Дмитрий Шостакович, по его рекомендации Эрбштейн был приглашен художником-оформителем в Казань, позже – в Горький, а с 1954 по 1963 год он работал в Куйбышеве. Спустя некоторое время в Куйбышев приехала жена Зося.
В 1958 году Эрбштейна реабилитировали, он получил право на возвращение в Ленинград и на жилплощадь, но воспользоваться ничем не смог, не было сил.
В Куйбышеве они жили сначала в узенькой комнатушке в театре, где художники растирали краски, затем в огромной коммуналке, где в туалет по утрам выстраивалась внушительная очередь. В комнате был старый бутафорский стол, списанный в театре, железная кровать, детская кроватка, которая осталась после гостившей дочери с ребенком. В кроватке хранились необходимые для работы книги и материалы по изобразительному искусству. Кругом – масса эскизов, станковых вещей, многие из которых он впоследствии уничтожил. Здесь он сделал множество рисунков – портретов жены Зоси.

Борис Эрбштейн. Зоська сидит

Зоська читает. Зоська спит. Голову моет. В карты играет… Где-то в сторонке отец сидит. Смотрит, любуется, запоминает. Резко водит карандашом. Не ухватить плывущих мгновений… Ну посидела бы хорошо. Может быть, это шанс последний. Это мгновенье в образ вдохнуть. И рассказать, как она красива… Пальцы сводит и ноет грудь, где же ты, прежняя страсть и сила? Силушку всю лагерь забрал. Душу выел, мечты развеял… Столько горя перевидал! Но, наконец-то, рядом с нею. Брови – вразлет, движенья – легки, Смуглая кожа свежестью манит, Четкий рисунок стройной ноги. Пусть же рука сейчас не устанет. Крепкий чай немного взбодрит. И карандаш в руке оживает… Зоська устала, Зоська спит, Лишним движением не мешает. Годы промчались… Издалека тянется нить любви и страданья. Папина жилистая рука, Мамин портрет – как любви признанье ***.

На рисунках образы Зоси невероятно экспрессивны. Вообще станковые рисунки той поры отличает экспрессивность. Только языком этого стиля он мог выразить свои чувства.
Знатокам искусства известно, что экспрессионизм – это явственно, открыто, сильно, эффектно выраженные эмоции: персонажей, пейзажа – как природного, так и городского – или самого художника. Например, важны потаенные и явные страхи, посттравматические состояния, которые впервые были описаны всерьез после Первой мировой. Кроме того, экспрессионизму свойственны размашистая, лихая манера письма и интенсивные, неприродные, неестественные цвета, гипертрофированная телесность и вкрадчивая абсурдность триллера.
В 2018 году впервые с легкой руки исследователя Екатерины Андреевой появилось понятие «ленинградский экспрессионизм». Она обозначила периоды, когда сформировалось это стилевое направление, и условие его формирования с 20-х до 40-х. Наследие Бориса Эрбштейна легко вписалось в это стилевое направление. Ленинградские художники указанного времени были в основном неофициальными – теми, кто по тем или иным причинам отказался работать соцреалистически и был вынужден принять маргинальный статус: Соломон Гершов, Елена Сафонова, Евгений Окс… Ведь если ты не член Союза художников, то у тебя нет ни возможности покупать краски и холсты, ни даже официального статуса художника. То есть, выбирая свободу творчества, поступались социальной свободой. Этот экзистенциалистский героический выбор – уже экспрессионизм!
Барьеры, через которые проходили все, кто так или иначе становился свободным художником в Ленинграде первой половины ХХ века, маргинальность существования и суровые испытания раннего периода жизни привели к тому, что экспрессионистская составляющая оказалась неизбежна практически для всех. В то же время ряд специфических особенностей места-времени определил оригинальность ленинградского экспрессионизма, его непохожесть на другие школы и направления.
Режиссер Куйбышевского театра оперы и балета Семен Штейн вспоминал: «Он был немного странен. Манера его поведения, облика, размышлений резко отличалась от привычного, окружающего. В нем было что-то болезненное, но вместе с тем энергичное, остроумное, порой беспощадно саркастическое... Жил он в крохотной комнатенке напротив театрального общежития на улице Фрунзе; открыв дверь, сразу же попадаешь в клубы табачного дыма, он курил почти всегда, на полу лежал очередной эскиз, он работал стоя и неустанно говорил, делая паузы только для того, чтобы вскипятить очередную кружку чая, на лежащий эскиз сыпался пепел, и он растирал краску на эскизе ногой. Тогда это казалось странным, теперь я понимаю жизненную причинность подобной неординарности. Моя жена вспоминает ошеломляющее впечатление, когда впервые он вошел к нам в дом. Шаркающая походка, какие-то немыслимо разбитые туфли, что-то совершенно стертое на голове, трудно назвать пальто то, что было наброшено на худощавую, сутулую фигуру. И вместе с тем изысканность речи, мысли, манер».

Борис Эрбштейн. Эскиз к спектаклю «Аида». Куйбышевский театр оперы и балета. 1955

Нельзя сказать, что он был совсем одинок. Вокруг была любознательная молодежь. Его крылатые словечки типа «мечта горничных» вспоминались, когда молодые художники теряли вкус. А когда театру предложили зарабатывать не только операми, но и опереттами, он не удержался и выстрелил крылатой фразой про то, что «нельзя на средства публичного дома содержать церковь». На художественных советах он старался молчать, но иногда не удерживался и сражал такими знаниями и такой эрудицией, что от самоуверенных дилетантов оставалось мокрое место
Часто бывая в художественном музее, который располагался в одном здании с театром оперы и балета, и участвуя в выставках, Эрбштейн понял, что хочет быть станковым художником. Он стал мечтать о пенсии. Ему казалось, что он всегда ненавидел театр, что театр всю жизнь мешал ему, не давал заниматься живописью и графикой.
В письме к художнице Людмиле Окс Эрбштейн писал в 1961 году: «За год примерно до выхода из заключения решительно на всех нападает страх (массовый психоз) – только бы не умереть в заключении: пускай на следующий день после выхода на волю, но на воле; вторично в жизни испытываю такое состояние: только бы дожить до воли, то есть – до возможности уйти из театра (любого), да и вообще со службы (любой), дожить до пенсии. Жажду «дара богов» – свободы, каковым даром боги весьма скупо одаривают людей. Важнейшее для меня – это ремесло художника (не театрального, конечно)».
У него появилась мечта – плавать на теплоходе по Волге и рисовать с натуры. Написал заявление в правление Союза художников, как бы в связи с подготовкой к зональной выставке «Большая Волга». Союз, прежде равнодушный к нуждам Эрбштейна (квартиру не дали), неожиданно поддержал, написал письмо в «Волготанкер»: «Правление Куйбышевского отделения Союза художников РСФСР просит разрешить поездку художнику Эрбштейну по Волжскому бассейну для зарисовки и работы над произведениями к художественно-зональной выставке «Большая Волга».
Отказали. Это был первый год пребывания на пенсии. Эрбштейн перенес инсульт, временный паралич, страх одиночества, старости. В приступе душевной болезни сжег почти все свои работы. Тринадцатого июня 1963 года, уехав на Волгу, покончил с собой.

Я брожу по улицам знакомым. И себе твержу: «Я снова дома!» Дом девятый, улица Марата – Жили здесь родители когда-то. Кирочная – старая квартира – много лет жила здесь тётя Мирра. Вот Александринка, Петри-шуле. Мимо них пройти теперь могу ли. Чтоб не вспомнить папу, своё детство. Чтобы не заныло больно сердце? Здесь отец работал и учился. И сюда вернуться так стремился! Разлучённый с городом, друзьями.
Он писал из Красноярска маме: «Страшно умереть в краю далёком. Позабытым всеми, одиноким. Я вернусь назло всем тёмным силам. К городу родному, к людям милым». Не вернулся… Городок на Волге приютил отца навек… И долго, долго будет плакать моё сердце. Об ушедших близких и о детстве. До тех пор, пока живу на свете. Боль свою оставлю я и детям. Для того, чтоб всё не повторилось. Надо, чтобы это не забылось: «чёрный ворон», длинные допросы и барак дощатый под откосом, у карьера, где дробили камень голыми застывшими руками, где ложились в мёрзлые могилы. Проклиная жребий свой постылый. А кто выжил, волей захлебнулся. Жил недолго, как назад вернулся. Быть «лишенцем», меченым – ужасно, помнится всё это ежечасно: Нет друзей, работы, дома нету – горе есть и мыканье по свету. Мой отец прошёл такой дорогой… Я прошу, как милости у Бога, чтоб душа отца покой снискала. Очень на Земле душа устала… ***

Борис Эрбштейн был одним из тех, кто олицетворял художественную жизнь Ленинграда начала прошлого века. Ученик Исаака Бродского, Кузьмы Петрова-Водкина и Всеволода Мейерхольда. Друг Дмитрия Шостаковича и Даниила Хармса. Как и многие другие талантливые художники тех времен, был репрессирован, прошел лагеря...
Время было злое, жестокое, не случайно блестящий театральный художник, живописец, график не смог себя полностью реализовать ни в одном из этих качеств. В год 120-летия со дня рождения этого мастера мы с благодарностью смотрим на сохранившиеся работы Бориса Михайловича Эрбштейна, представленные в собрании Самарского художественного музея.

* Член Ассоциации искусствоведов России, член Союза художников России, главный научный сотрудник Самарского художественного музея.
** КУРсы МАстерства СЦЕнических Постановок, основанные Всеволодом Эмильевичем Мейерхольдом.
*** Стихи Людмилы Борисовны Рожковой, дочери Бориса Эрбштейна.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре»
от 4 и 18 февраля 2021 года, № 3–4 (200–201)
Tags: Изобразительные искусства, Культура Самары, Театр
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment