Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Categories:

Дом на Вознесенской

Михаил ПЕРЕПЕЛКИН *
Фото из архивов Самарского литературного музея, А. К. Цатуряна и Н. Ф. Корнилова

Эта история началась для меня очень давно, а продолжилась – совсем недавно, в марте прошлого года. Началась с того, что я долго изучал жизнь и творчество самарского нотариуса, общественного деятеля и литератора Александра Александровича Смирнова (ТРЕПЛЕВА), вникал в подробности его биографии и творческих связей, искал ответы на вопросы и объяснения многих запутанных жизненных перипетий и ситуаций. Так я узнал и о доме, где прожил несколько счастливых лет своей жизни мой герой со своей второй женой, актрисой Зинаидой Михайловной Славяновой. Степана Разина, 128. Бывшая Вознесенская по соседству с бывшим же, увы, Музеем М. Горького. Прекрасный дом, один из лучших на этой небольшой улочке старой Самары. Вот только побывать в нем мне никак не доводилось, пока однажды дом сам не пришел ко мне в гости.

Дом Александра Александровича Смирнова. Около 1918 года
[Spoiler (click to open)]

Работа над ошибками

А случилось это всего через пару недель после того, как состоялась давно искомая мной и долго откладывавшаяся встреча с живущим в Москве правнуком А. А. Смирнова Михаилом Сергеевичем Крицким, который позволил мне переснять фотоснимки из двух фамильных альбомов, познакомил с семейной перепиской Смирновых и подарил печатку прадеда с надписью «Нотариус А. А. Смирнов»: «А это лично вам, за ваш труд, на память».

Александр Александрович Смирнов

Вот вскоре после этого и случилось то самое мое свидание с домом на Вознесенской. Впрочем, свидание это произошло чуть позже, а вначале в музей пришел незнакомый мне человек, который сказал, что зовут его Николаем Филипповичем, «но дело совсем не в этом, а в том, что я ищу подготовленную вами книгу Смирнова и о Смирнове. Я слышал, что вы там и про дом на Вознесенской рассказываете? Вот этот дом-то мне и нужен».
Получив от меня книгу, Николай Филиппович внимательно изучил ее, пристально всматриваясь в опубликованный в книге снимок дома и вчитываясь в те страницы, на которых об этом доме шла речь, а вслед за этим вынес такой «вердикт»:
– Ну, у вас тут много ошибок! Вот вы, к примеру, пишете, что дом построил Смирнов в 1911 году, а это совсем не так. Дом был построен гораздо раньше, и принадлежал он вместе с довольно значительным дворовым местом семейству Сивре. По моим сведениям, это было богатое семейство мормонов, главой которого был некий Бенджамин Сивре. Скорее всего, он был или капитаном, или человеком, как-то связанным с флотом. Вот он-то и построил этот дом, в котором жил сам, а кроме этого там же размещались мормонская церковь и школа.
Потом владельцы этого дома, разумеется, не раз менялись, а последним из них до революции как раз и был Смирнов, который купил его по дешевке, всего за 1 500 рублей. Кстати, этот Смирнов, как я думаю, вместе со своим тестем Позерном сделал многое для того, чтобы уничтожить все документы на этот и соседний с ним дома. Зачем? Всё очень просто: они добивались снижения их стоимости. Соседний дом, кстати, тоже фактически принадлежал им: в нем жил брат жены Позерна, Кишкин. Владельцем же этого дома числился некий Перрини, который, как мне представляется, был просто подставным лицом.
Вот вы пишете, что Смирнов поселился в этом доме после брака со Славяновой. Но, как мне удалось выяснить, она жила в этом доме и раньше, еще до их брака. Жила, кстати, вместе со своей сестрой и ее ребенком. Потом она в самом деле вышла замуж за Смирнова, и он купил этот дом, где они вместе и прожили до 1918 года. Изначально дом был построен из кирпича с завода Шигаева, я это выяснил и докажу вам при случае, а Смирнов обложил его кирпичом Маштакова. Поэтому в доме, кстати говоря, такие толстенные стены. Столбы для ворот справа от дома тоже были сложены из кирпича Шигаева, а сами ворота сделаны из очень добротного дерева и когда-то были выкрашены в темно-зеленый цвет, напоминающий цвет хвои. В ворота была встроена калитка, очень плотно входившая в проем, вероятно – в результате старения дерева.
А потом, после 1918 года, судьба этого дома складывалась так. Сначала в нем расположился подотдел отдела искусств, а еще позже дом превратился в общежитие или в гостиницу артистов городского театра, главным режиссером которого была назначена Славянова. Скорее всего, она и со следующим своим мужем, Зотовым, познакомилась тоже в этом доме. А в 26-м году дом отдали военным, штабу округа. Так в этом доме и оказалась наша семья – правда, случилось это уже во второй половине тридцатых, и об этом я расскажу вам чуть-чуть позже, в самом доме.

Зинаида Михайловна Славянова

Двенадцать ступенек назад

А еще пару недель спустя Николай Филиппович уже водил меня по дому Сивре – Смирнова, по которому нас любезно сопровождала его сегодняшняя хозяйка, и не только рассказывал его историю, но и показывал, где эта история разворачивалась.
– Я, например, хорошо помню вот эту лестницу и точно знаю, сколько на ней ступенек: двенадцать. Знаю я это потому, что однажды пересчитал их все, съехав по этой лестнице одним местом… Я почти уверен, что эта лестница появилась в доме после 1926 года, – совершенно такую же я увидел позже в штабе ПриВО, точно из такого же материала.
Дело в том, что мой дед был военным – подполковником, потом полковником, в войну работал по ленд-лизу. Поэтому мы здесь и поселились – в доме, который принадлежал военведу округа.
А вообще-то военная служба деда началась еще до революции. Он родился в деревне Шумбут и, как и все его предки, носил фамилию Корнилов. Кроме деда в семье было еще пять его братьев и сестра, и вот однажды все они почему-то стали… Дроновыми. Почему – не знаю, и спросить об этом уже некого. Именно под этой фамилией дед участвовал в Первой мировой, служил в полковой разведке. Филипп Демидович Дронов. Недавно, рассматривая фотографии 334-го Ирбитского полка, я узнал на одном из снимков деда. После ранения в боевых действиях он больше не участвовал, а после революции продолжил службу в Красной Армии. Кстати, при Советской власти все Дроновы опять стали Корниловыми, хоть и находились в эти годы в разных местах, на большом расстоянии друг от друга. Видимо, существовал какой-то предварительный договор между ними?
Я родился в 1953 году. Жили мы на первом этаже, со двора, два окна на террасу. Номер квартиры, как правило, соответствовал этажу, причем этажность начиналась с улицы. Ну, вот фойе, где мы встретились, – это первый этаж, сейчас мы находимся на втором, еще выше – третий, а четвертый этаж был у нас внизу. То есть нумерация квартир начиналась как бы с красной линии, а заканчивалась квартирой № 4 в подвале. Мне кажется, это изначально как-то было связано с тем, что первый владелец этого дома, гражданин Франции Бенджамин Сивре, был человеком, связанным с флотом и с кораблями, оттуда он и принес сюда такой порядок.

Филипп Демидович Корнилов

В доме когда-то было два подъезда и две входные двери, одна из которых вела на первый этаж, а другая – на второй и третий. В доме вообще постоянно что-то перестраивали: заделали правую дверь с улицы, сначала просто заперев ее изнутри, так как теперь за этой дверью находилась комната, в которой жили люди, а после – замуровав так, что ее почти и не видно; а вот во дворе, наоборот, появилась дверь, которой раньше не было: слева от террасы, через эту дверь мы и попадали в свою квартиру. Кстати, терраса была очень просторной – более двух метров от стены до края террасы.
Вдоль той стороны дома, что выходит на Волгу, когда-то располагалось несколько очень широких балконов, которые тянулись по всему фасаду метров на семь с лишком в длину и шириной более двух метров. Это были не просто балконы, а настоящие веранды, построенные, как я думаю, еще в XIX веке. Так как деревянные столбы-подпорки, на которых эти веранды держались, со временем прогнили, их заменили каменными, а в качестве опоры положили на них железнодорожную рельсу. Хорошо помню, что на балкон мы лазили через окно, потому что дверь была замурована…
Мне, кстати, удалось найти очень интересную фотографию этого дома, сделанную со стороны Волги в позапрошлом еще веке. На этой фотографии видны башенки на доме. На мой взгляд, это связано с тем, что здесь, как я вам рассказывал в прошлый раз, располагалась мормонская церковь. Судя по другим старым снимкам, дом со двора имел четыре этажа, то есть нижний, цокольный этаж тоже был как бы жилым, во всяком случае, в нем были окна, которые довольно отчетливо просматриваются, но когда я жил в этом доме, этот этаж для проживания уже не использовался, и что он собою представлял – я не знаю.
Что я еще помню из детства… Что-то помню, что-то знаю от родителей. Например, мама рассказывала, что дров в войну не давали, и угля тоже не было. Правда, где-то добывали торф, который очень сильно дымил. Чтобы согреться, на стол клали кирпичи, лист железа и разводили прямо в квартире костер. На этом костре и готовили еду, несмотря на то, что у нас была печка-голландка. Мы и спали на этих «печах» – очень удобно. Но топить печи было запрещено, за этим строго следили и наказывали. Любая продажа дров и угля тоже наказывалась.
Во дворе дома находилась бывшая конюшня, которая потом использовалась как сарай и складские помещения. Конюшня сохранялась довольно долго и была сломана уже, наверное, в 70-е или даже 80-е годы. А вот по соседству с нами, на Степана Разина, 130, в войну располагалось посольство Ирана, и моя мама в детстве дружила с дочерью иранского посла. Рядом с этим домом еще долго сохранялись следы от будки, в которой дежурил милиционер, а на самом доме когда-то висела памятная табличка, от которой потом потихоньку избавились.
Ну, а про другой соседний дом вы и без меня, я думаю, много знаете: Степана Разина, 126, – Музей Горького. Теперь уже бывший, и те, кто растет в Самаре сейчас, и знать об этом ничего не знают. Когда-то между музеем и нашим домом не было никакого забора, и вся жизнь этого музея проходила у нас на глазах. Недавно на этом доме тоже повесили мемориальную доску: дескать, здесь располагалось греческое посольство. Я в этом сомневаюсь: в этот дом даже не было входа с улицы – неужели посольству дали бы такой особняк?
Дед умер, когда мне было всего полтора года, в 54-м году. Бабушка умерла позже, но тоже ничего не успела мне рассказать: я был еще слишком мал. Но и того, что я застал и увидел своими глазами, хватит, думаю, если не на роман, то на хорошую повесть.
Вот, например, соседи. Среди них были очень интересные люди. В большом зале на втором этаже жил Пётр Иванович Коломин – летчик, Герой Советского Союза. На нашем этаже жила дворянка, которую звали Клавдией Николаевной, с мужем Василием Ивановичем. Она в совершенстве знала три языка. В доме ее звали бабой Каней. Фамилии их я не помню, а может быть, и не знал, но зато знаю, что судьба их детей сложилась трагически: сын застрелился, а дочь повесилась…

Пётр Иванович Коломин

Еще у нас жили Шароновы, Савиновы, Бакановы – это всё купеческие фамилии, связанные родством. Помню двух моих товарищей, отцы которых подверглись репрессиям. Один из них работал в военкомате и совершил подлог документов, отправив в армию одного человека вместо другого, а другой отказался брать в руки оружие, то есть совершил преступление. Всё выяснилось, их наказали, но сами мои товарищи довольно спокойно это пережили, и на них это никак не сказалось.
В самый густонаселенный период в нашем коридоре, по моим подсчетам, проживало 22 человека. Я пытался добыть список жильцов дома, но так и не сумел этого сделать, ходил только из одной инстанции в другую, им то такая справка нужна, то другая. А потом мне сказали, что все документы военнослужащих вообще находятся не в Самаре.
А пару лет назад я шел по бывшей Вознесенской, присматриваясь к тому, что еще отзывалось моим детским воспоминаниям о ней. Возле одного из домов стояла старушка с удивительно красивым русским лицом. Мы познакомились, ее звали Татьяна Ивановна, и ей было 92 года. Разговаривали мы около часа. Татьяна Ивановна рассказывала мне, что она была лично знакома с кем-то из Курлиных и хорошо помнила, как у дверей Суворовского училища на углу Комсомольской и Обороны стояли пушки, а пленные немцы строили больницу неподалеку. К сожалению, в следующий свой приезд на улицу моего детства в живых я мою знакомую уже не застал.

Неожиданная встреча

Завершив свой рассказ, Николай Филиппович Корнилов («Корнилов-Дронов», как он отрекомендовался при нашем знакомстве) повел меня во двор дома, где я тоже сделал несколько снимков: «Вот об этой террасе я вам и рассказывал… А вот здесь была конюшня… А здесь Женя Шаронов и сделал когда-то вот эту фотографию. Это мой сосед, на пару лет младше меня. Еще у него был брат Володя, который стал, кажется, кандидатом наук. Вот только где они теперь – этого я не знаю…»
И тут вдруг нас позвали обратно, в «Дом Сивре»: «Приехал человек, говорит, что здесь когда-то жили его предки. Может быть, вы поговорите?» И вот мы уже снова сидим в уютном зале на втором этаже, в бывшей квартире летчика-героя Коломина, и говорим с еще одним потомком дома на Вознесенской, появившимся как снег на голову.
– Меня зовут Александр, Александр Всеволодович Егоршин. Начать, видимо, надо с того, что мой дед был врачом Приволжского военного округа. Жил он с семьей возле Дома офицеров и памятника Чапаеву, в большом белом доме. Там у них была квартира № 6, в которой до них жил Валериан Куйбышев. Известно, что когда чехи вошли в Самару, Куйбышев выпрыгнул в окно, сел в лодку и был таков.

Николай Корнилов с друзьями во дворе дома на улице Степана Разина, 128

Дед был очень заслуженным человеком, написал книгу «Гигиена у бойца», которая была «на вооружении» в Красной Армии. Ну, о том, как избавиться от вшей в окопах, как накладывать шину при переломах. Дед, кстати, написал целую поэму «Солдат и вошь», которая была выпущена в Самаре отдельным изданием и пользовалась большой известностью. Но в 29-м году деда не стало. Он ушел из жизни: застрелился за Волгой. Почему это произошло, мы так и не сумели понять. Наверное, дело во времени, и дед хотел таким образом сберечь близких. Правда, это только наши догадки. И тогда моей бабушке сказали: «Ну что ж, еще года два поживите в этой квартире и уходите». Так и случилось: овдовев, бабушка прожила в этой квартире с сыном, моим отцом, два года и в 31-м году переехала в дом на Степана Разина, 128. И вот здесь, в этом доме, где мы сейчас находимся, мой отец прожил 26 лет – с 31-го по 57-й.
Что я знаю о доме на Вознесенской? На самом деле, это только крохи… Сохранилась, например, фотография, где моя прабабушка стоит напротив входной двери в этом доме. Прабабушку звали Александра Ивановна Пиантковская. Она – мама моей бабушки, девичья фамилия которой Пиантковская, а уже по мужу – Егоршина. Прабабушки не стало в 1945 году, я нашел в архиве отца все свидетельства – о рождении, о смерти.
А бабушку мою звали Александра Фёдоровна, она окончила институт благородных девиц. В семейном архиве сохранились все документы, метрики. Мой отец, Всеволод Алексеевич Егоршин, относился ко всему этому очень скрупулезно, всё сохранил.
Знаю, что наша семья жила здесь во второй квартире, которая располагалась на втором же этаже: прабабушка, бабушка, мой отец и его сестра Наталья Егоршина, в будущем – член-корреспондент Академии художеств, которая совсем недавно ушла из жизни. Кстати, во время войны, когда все голодали, тетю Наташу отдали на воспитание к Надежде Куйбышевой, которая кормила ее и о ней заботилась. А мой отец оставался здесь, с матерью и бабушкой.
Никаких воспоминаний о том периоде жизни в семье больше не осталось. Правда, сохранилось много отцовских писем с войны. Его забрали на фронт в 44-м, по просьбе всё той же Надежды Куйбышевой, потому что он несколько раз до этого убегал на фронт. Дело в том, что, как мне рассказывали, моя прабабушка, Александра Ивановна, была очень больна и в силу этой болезни не могла обходиться без еды, то есть чувство голода было как-то несовместимо с этой болезнью, и семья отдавала ей всю свою еду.
Все, конечно, страшно голодали, и отец надеялся, что если он будет на фронте, так будет легче и ему, и всем остальным. Поэтому он и убегал, а его ловили в Сызрани и возвращали на завод и даже хотели расстрелять «за дезертирство на фронт». И тогда Надежда Куйбышева написала письмо (оно у нас сохранилось) такого содержания: «Прошу забрать на фронт моего родственника…» И тогда отца взяли в пехотное училище, и с этого времени он стал писать родным письма из Саратова, из Ленинграда, а его мама ему отвечала. И на всех этих письмах есть адрес – Степана Разина, 128. Это единственный документ из этого времени.
Я, конечно, не раз гулял мимо этого дома и помню, например, что в торце дома когда-то был балкон, которого сейчас нет. Как-то я гулял здесь с одноклассником моего отца, покойным дядей Мишей Кабановым, и он мне рассказал, что с этого балкона моя бабушка, Александра Фёдоровна, кормила их, мальчишек, пирожками. То есть балкон смотрел на дом, где находился Музей Горького, и с него было видно Волгу. Домов ниже еще не было, и те, кто здесь жил, спокойно сидели на этом балконе и смотрели на Волгу.
В 1957 году отец женился на моей маме, после чего они с ней поселились на улице Куйбышева, 31, метрах в двухстах от площади Революции. Это тоже был старинный дом, в котором я и родился. Мы уехали из него, когда мне было три года, но тем не менее я кое-что запомнил: туалет на улице, швейную машинку, на которой я качался. В том доме, в коммуналке, жил командующий округом маршал Голиков, с которым дружила моя бабулька. Она была вообще очень активная, общительная, играла на музыкальных инструментах и воспитывала меня до восьмого класса. Научила меня играть в преферанс, так что я теперь у всех выигрываю. Вот она-то и попросила Голикова помочь нам с квартирой, и мы переехали из города в девятиэтажку на Гагарина.
***
На прощание Александр Всеволодович подарил нам с Николаем Филипповичем по книге. Мне – тоненькую: «Прошлое и настоящее. Мысли и очерки последних лет», ее автор – отец нашего визави В. А. Егоршин. Николаю Филипповичу как соседу и почти что родственнику – огромный цветной альбом с рисунками отца.
На этом мы расстались, пожав друг другу руки и обменявшись телефонами. И разошлись в разные стороны, а исторический дом остался стоять на Вознесенской в ожидании того, кто напишет о нем повесть.

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета, старший научный сотрудник Самарского литературного музея имени М. Горького.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 18 февраля 2021 года, № 4 (201)
Tags: История Самары
Subscribe

  • Реквием по прекрасной эпохе

    Валерий БОНДАРЕНКО * Честно говоря, я очень давно не видел фильма, или спектакля, или вообще был свидетелем какого-то художественного…

  • Философию менять надо…

    Борис Александрович Кожин с первых дней «Свежей газеты. Культуры» был членом ее редакционного совета и много публиковался в ней. Я…

  • Средневековье. Возрождение

    Герман ДЬЯКОНОВ * Чуть более века назад в Нидерландах вышла книга Йохана Хёйзинги «Осень Средневековья». Хочется надеяться, что…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment