Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Categories:

Герой в наши времена

Леонид НЕМЦЕВ *
Рисунок Сергея САВИНА

Человек – неуловимое загадочное существо, которому до сих пор нет окончательного определения. Назовем его, как Платон, «двуногим без перьев» или, как Рабле, «смеющимся животным» – вроде бы точно, но мы опять что-то упускаем, чего-то существенного не можем ухватить. Человек несет в себе Божественный образ и при этом критическую массу хаоса, которую нужно выгребать школьными досками, вытеснять правилами и уставами, собирать в мешки и бросать в море, пока оно не закипит и не принесет всю критическую массу хаоса обратно под ноги.

[Spoiler (click to open)]

Мысль о герое нашего времени, конечно, приходила в голову не одному только Лермонтову. У Лермонтова это уже звучит как беспощадная пародия: какой герой? Его пороки ужасают вас, и вы не хотите в него поверить, а он реальнее всех самых ужасных вещей, которые вы принимаете на веру не задумываясь.
Лермонтов мучился тем, что жил не в героические времена. Настоящая жизнь как будто закончилась до его рождения (буквально за два года до него). «Да, были люди в наше время. Не то, что нынешнее племя. Богатыри – не вы!» (И обратим внимание, как звучит эта насмешка: богатыри Невы, столичные франты.) А ему достался жалкий удел быть древним аристократом с размытой родословной, очень условными представлениями о собственности и самым неопределенным призванием. Слово «герой» в таких условиях способно рождать одну только кривую усмешку. И самая беспощадная тяжесть падает на вторую часть идиомы: наше время. Два последних века романтического мироощущения стойки и едины в одном: сейчас всё ненастоящее, наше время неправильное, его нужно как-то менять.
C одной стороны, так удобно прикрываться своим временем, в котором не может быть настоящих героев. Время кругом виновато. Идеальный защитный костюм от тех самых дизайнеров, которые наряжали голого короля (и примерно с тех же времен). С другой стороны, быть героем должно быть трудно, а наши времена предлагают слишком много комфортных условий… (То есть что-то они всё-таки предлагают и поэтому виноваты еще больше.)
Герою приличествует один только перекресток пространства и времени – здесь и сейчас. Хорош герой, которому во что бы то ни стало хочется с него удрать, и из времени куда скорее, чем из пространства. Мечтатель будет фантазировать о некоем условном прошлом, где у рыцаря будет достаточно времени, чтобы поболтать с врагом, и достаточно пространства, чтобы разогнать лошадь. Герой – тот, кто защищает слабых, вступается за честь девиц, покровительствует униженным и оскорбленным. У Дон Кихота еще есть контакт со своим временем и пространством, его никак не смущают анахронизмы, в которые он наряжается, и, как доказал Набоков, он ведет в счете, то есть чаще побеждает и успешно осуществляет свою миссию. XIX век вводит моду на презрение к человеческим слабостям: смесь дендизма и мизантропии – новый героический коктейль. Но он же открывает пространство. Тяга к путешествиям и распространение туризма (что означает всего лишь «организованное путешествие») еще больше отвлекают человека от реальности.
***
Байрон расплевался с родиной и уехал в идеальную грёзу, как его собственный герой с противоречивым именем. Чайльд-Гарольд – это слишком много говорящий шифр. Harold восходит к древней идиоме «хере-вальден», войсковой правитель, вождь. И при этом Дитя-Вождь. Романтизм – это самый удачный крестовый поход детей. Но поход совсем не военный. Байрон умирает в местечке Миссолонги (Месолонгион) в звании генерала революционной греческой армии. Он так и не провел ни одной вылазки, не смог найти общий язык с современными греками, заболел малярией. И вместе с тем был объявлен героем. Конечно, Байрон прославлен далеко не тем, как он умер. Но его слава была заслужена не на родной земле и вопреки консервативной английской культуре.
Может быть, в этом содержится какой-то ключ? Герой, даже пришедший из другой культуры, совершает великое деяние ради какого-то локального социума в конкретное время, беря на себя сверхчеловеческую (или хотя бы не эгоистическую) ответственность. И стать героем он может только на благородных основаниях, которые берутся в расчет не одним социумом, а всем мировым устройством.
Когда появилась возможность нечто объективное категорически не признавать, пошатнулись все устои. И в первую очередь «не признавать» начали дети-вожди, которые хотели отключиться от авторитета взрослых. Это для вас военные, министры, профессора, академики – авторитеты, это для вас они герои. У нас герои будут свои. Потом появляется Бодлер, объявивший о самом популярном квесте «Неизвестно куда, но прочь!». И всё шло к тому, что новые поэты «прокляты», а новые поколения «потеряны». Ричард Олдингтон объявил концептуальным названием романа о «смерти героя». И эта смерть повлекла за собой череду других смертей. Умерли автор, история, подлинность, серьезность и современность.
Если не слушать детей, которые в любые правила сложной игры норовят внести свои коррективы (потому что иначе проигрывают), то мы вспомним о том, что герой – это любимчик Геры (самой могущественной из богинь, хранительницы родовых устоев). Весь смысл героя в том, что путем самых напряженных испытаний, тяжелых подвигов, непременных духовных трудов, постов, превращений, безумств и покаяний он ставится богом, которому положен хотя бы один персональный храм и место на Олимпе. В XIX веке кто-то пошел на уступку детям и ввел в гимназические курсы слово «полубог». Но герой, хотя и связан в начале карьеры с военной службой, – это именно бог, потому что других на Олимп не пускают. На Олимпе нет перегородок и ограничений: «Внимание! Полубоги сидят на левой половине горы и получают только половину порции амброзии!»
В сущности, герой – это идеальный пример, который в результате своей жизни и своих поступков становится эталоном для других. Слава и почести – это только сопутствующий фактор, далекий от экономической выгоды. Обычно город только тратился на увековечивание героя, а вовсе не зарабатывал на его музее, статуэтках и поддельных святынях. Значение героя несомненно только в его символическом образе. Более того, он утверждает какую-то практику, траекторию пути, по которому могут следовать невинные души. Нет никакого воспитания без примеров. Иногда богу удавалось учредить мистерии, которые удачно проходили под его именем (мистерии Деметры, Диониса или Орфея), а могли слиться с другими ритуалами (упоминание Тесея, Митры или Геракла). И, наверное, самое важное условие здесь такое, что мир после появления героя становится яснее, устойчивее, прозрачнее, крепче, надежнее.
Как относятся дети-вожди к какой-нибудь очень необходимой, но слишком неприятной для них вещи? «Хорошо, что нашелся кто-то, кто за это взялся». Иногда надо выкидывать мусор, заниматься очень скучными делами, защищать дом. Герой – это не тот, кто утверждает свои правила или выполняет грязную работу. Герой – это тот, чью жизнь готовы прожить многие. Причем по всем пунктам, включая страдания.
Вождь-дитя проявляет себя в обычном нарциссизме. Даже бабушкины наставления воспринимаются им как всего лишь назойливая забота. И как любой избалованный ребенок, он думает, что его путь будет самым успешным и наиболее прямым из всех возможных. Это приводит к постоянному «срезанию» дорожек, к использованию готовых ответов, шпаргалок и прочим поверхностным приемам, которые легко могут превратиться в откровенное мошенничество. Вера в свою удачную судьбу каким-то образом заменила подлинные испытания. Ведь хорошие учителя, которые нравятся ребенку, так и говорят: главное – верить в себя. А плохие, которые не нравятся, говорят: надо выучить все уроки, ничего нельзя пропустить, всё когда-нибудь пригодится. Когда «плохие учителя» оказываются правы, начинает казаться, что они еще и мир каким-то образом переделали под свои нудные правила. И вот из этого мира наш герой хочет сбежать. Остается вопрос: куда?
***
Есть довольно сложный критерий проверки человеческой одаренности. Он называется изобретательство. Всегда сложно определить, сколько ума, воображения, памяти, опыта задействовал человек в каком-нибудь творческом акте. Но с изобретательством труднее всего, особенно когда критерием становится не некое смутное обещание что-то привнести, а несомненная новость.
Изобретательство – это некий необходимый критерий, чтобы усовершенствовать наш мир. Но, может быть, мир тоже давно уже умер? В самом деле, ну что плохого в черных квадратах и супах Campbell? У кого-то хватило силы духа (положим), воображения (ну да), таланта (пожалуй), и он первым придумал то, что мог придумать любой другой человек. Что это творческий акт – давно уже не подлежит сомнению. Но что этот творческий акт совершен без изобретательства, без добавления смысла, без привнесения чего-то нового в мир – это как будто не должно нас волновать.
Древние греки самой высшей формой проявления божественного дара в человеке считали законотворчество. Исходя из этого, мы можем заключить, что самые одаренные люди сегодня заседают в Государственной думе. И, наверное, мы бы несли туда лавровые венки, если бы понимали, как это работает и какие приносит результаты.
Изобретательство – это самое дерзкое и неожиданное проявление человеческих возможностей. Переживать по поводу утраченного прошлого, критиковать современность – всё это, несомненно, важно, но я не об этом. Проекта возможной реальности, будущего счастья – вот чего нам катастрофически не хватает, хотя каждое слово в этой фразе основательно опорочено.
«Утопия» Томаса Мора (что переводится как «не имеющее определенного места») – это попытка продолжить смелость Платона в его «Государстве» и Данте в его «Монархии». Да, в этих умозрительных проектах есть сомнительные вещи, их стоило бы продолжать изучать дальше. Но вместо развития жанра утопии в его научно-техническом, нравственном, философском, фантазийном ключе появилась «антиутопия», то есть жанр, заранее подсекающий все возможные открытия, ломающий светлые идеи, построенный на одной только идее тоталитарной власти, серого консерватизма и военизированном порядке.
Кажется, что тот, кто постоянно пишет «антиутопию», с чем-то, несомненно, борется. Но его трудно назвать героем, трудно увидеть в нем изобретательность. Потому что любая «антиутопия» не только предупреждает, а еще что-то вносит в мир. Мир, собранный из одних только «антиутопий», сам по себе уже безрадостный, его не хочется защищать. Ведь это мир, состоящий из только сломанных и никогда не работавших изделий. Из заведомо ненадежных и никому не нужных правил. Из непроверенных и поверхностных идей.
Все помнят из советских времен образ какого-нибудь дяди Миши, который мало говорил, пил, работал то ли инженером, то ли электриком, но он мог решить простые практические вопросы, что-то просверлить, что-то припаять, поменять какую-то проволочку – и всё работало. Таких людей официально называли «рационализаторами». И что интересно, с таким человеком о многом можно было поговорить. Недолго, но о вещах самых существенных.
***
Что делать, если мировой порядок нарушен? Открыли ли мы в этом случае что-то новое? Безусловно, открыли! Наверное, это даже придаст нам ценности, если мы первые это опишем. Но ни в свидетельстве этого события, ни в его описании еще нет творчества. Это открылось нам не потому, что мы уникальны, а потому, что мировой порядок нарушен в целом, и это касается нас так же, как и всех остальных. Мы не произвели это нарушение, но наше участие в нем может принять форму созерцательной практики. Что мы сделаем для того, чтобы поправить положение? Может, пока мы размахиваем руками и произносим монологи, похожие на одни и те же «речевки», какой-то дядя Миша уже пришел и что-то поправил? Но почему-то приходят только такие, кто делает только хуже…
Сегодня нет смысла изобретать способы добывания огня, колесо, каменный топор, плавку металла и так далее, надо научиться хорошо и справедливо этим пользоваться. За поколением великих культурных героев либо придут трикстеры, после которых придется всё начинать сначала, либо придут герои человечные, которые не перестраивают, а подметают мир. И первое из таких начинаний – это умение ценить порядок, который у нас уже есть. То, что уже работает, уже изобретено, надо оберегать. В понятиях «обыденность», «обыкновение» нет и никогда не будет зла.
Переживание естественного хода вещей – самых обыденных, самых простых и повседневных – часто выглядит как чудо. Большие поэты (и прозаики среди них) часто достигают такого состояния. В творческой программе Пушкина творчество похоже не на избыточную работу, а на не-делание лишнего. Пушкин выделяет в творческом акте не исключительный поиск «нового», а соразмерность и сообразность. Для Толстого всю жизнь была близка формула, которую ему подарил деревенский философ: «Всё в тебе и всё сейчас». Это открытие всего, а не себя, не своей исключительности.
Современный герой всё еще предпочитает дарить себя вместо того, чтобы обрести и сохранить всё.

* Прозаик, поэт, кандидат филологических наук, доцент Самарского государственного института культуры, ведущий литературного клуба «Лит-механика».

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 18 февраля 2021 года, № 4 (201)
Tags: Психология, Философия культуры
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment