Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Category:

Вековой юбилей отечественных серапионов

Сергей ГОЛУБКОВ *

1920-е годы – очень бурное и интересное время, когда в многочисленных писательских творческих лабораториях вырабатывались самые разнообразные новые художественные формы. В декабре 2000 года мы на кафедре русской и зарубежной литературы Самарского государственного университета затеяли научную конференцию, приуроченную к 70-летию профессора Владислава Петровича Скобелева. Учитывая многолетние научные интересы юбиляра, родилось и название конференции – «Европейская литература 20-х годов: лаборатория художественных форм», а весной следующего года вышел сборник статей «Художественный язык литературы 20-х годов ХХ века» по материалам конференции.

Двадцатые годы минувшего столетия, действительно, отличались удивительным разнообразием (тематическим, жанровым, стилистическим), живой, продуктивной поливариантностью художественных поисков. Возникали писательские сообщества, творческие группировки, литературно-художественные журналы, вспыхивали жаркие дискуссии, гремели настоящие межжурнальные баталии. Эта череда происходящего включала и интересующий нас сегодня факт: сто лет назад, 1 февраля 1921 года, на заседании в знаменитом ДИСКе (петроградском «Доме искусств») было провозглашено создание литературной группы «СЕРАПИОНОВЫ БРАТЬЯ».


[Spoiler (click to open)]
Михаил Слонимский позднее вспоминал: «В сущности, совершенно случайно назвались мы «Серапионовыми братьями» – просто книга Гофмана лежала на столе во время одного из собраний, и название ее приклеилось к нам. Было только внешнее сходство – герои Гофмана тоже рассказывали друг другу разные истории. Мы считали это название временным, но так уж оно и закрепилось».
Первоначально в состав группы входили Лев Лунц, Николай Никитин, Михаил Слонимский, Владимир Познер, Елизавета Полонская, Виктор Шкловский и Илья Груздев, затем к ним присоединились Михаил Зощенко, Вениамин Зильбер (Каверин), Константин Федин, Николай Чуковский и Всеволод Иванов.
Сам факт образования группы показателен: молодые талантливые литераторы объединились не по чьему-то административному распоряжению, а по собственной доброй воле. Сообщество не подписывало литературных манифестов, как это было принято в начале ХХ века (вспомним старших и младших символистов, акмеистов, футуристов). «Серапионов» объединяло не «знамя над крепостью», не какая-то идеологическая платформа, а лишь страстная влюбленность в литературу, молодая, еще не растраченная энергия и желание свободно создавать свои образные миры, исходя из собственного понимания предназначения искусства.
Писателю всегда нужна подпитывающая его литературная среда, особенно в начале пути. Нужны оценивающее слово собрата по перу и коллектив единомышленников и его эмоциональная поддержка в трудную минуту. Необходимо творческое пространство непосредственного общения, в котором есть место как серьезным спорам, так и легкой мимолетной шутке.
Константин Федин в статье «Михаил Зощенко» писал: «У серапионов был в ходу рефрен, неизбежно повторявшийся под веселую руку, прибаутка, смысл которой был так же ясен для нас, как туманен для окружающих. В самый неожиданный момент, после сурового обсуждения нового рассказа или теоретического спора, вдруг предостерегающе сухо раздавался чей-нибудь голос: «Зощенко обиделся». И сразу общий хохот. Иной раз наоборот – все веселятся, острят, потом наступает пауза усталости, как вдруг опять в тишине слышится протокольная констатация: «Зощенко обиделся». И снова поднимался веселый смех. Сам Зощенко при этом усмехался своей замедленной, изящной, пренебрежительной улыбкой, будто говоря: а ведь, правда, возьму да обижусь».
Такую атмосферу искреннего жизнерадостного дружества воссоздавал в своем мемуарном очерке «Я – добрый лев» Вениамин Каверин: «На этих вечерах разыгрывались целые истории – и разыгрывались талантливо, остроумно. Душой этих импровизаций был всегда Лев Лунц, который выступал одновременно и как режиссер, и как конферансье, и как театральный рабочий. Над чем только не смеялись мы – и больше всего над собой. Иные из наших постановок носили название «Памятник Михаилу Слонимскому» или «Фамильные бриллианты Всеволода Иванова».
***
Внешняя сторона дружеского общения, всё то, что относится к так называемому литературному быту, не должны заслонять глубинную мировоззренческую «инакость» серапионов на фоне набиравших в те годы силу общих идеологических и эстетических посылов. В этом отношении особый интерес представляют статьи уже упомянутого Льва Лунца, который был не только одним из инициаторов создания группы, но и ее теоретиком. Он прожил очень короткую жизнь, умер в 1924 году в возрасте 23 лет, но след в литературе сумел оставить. Его перу принадлежали как пьесы и рассказы, так и литературно-критические статьи.
Интересный анализ его литературно-критического наследия мы находим в статье саратовского ученого Елены Елиной «Лев Лунц: опыт реконструкции литературно-критического мышления». Как исследователь, она задается вопросом: «Наиболее известной и наделавшей много шуму была статья «Почему мы Серапионовы братья», опубликованная в 1922 году. «У каждого из нас свое лицо и свои литературные вкусы», – основной посыл этой статьи Лунца. Как, каким образом в 1922 году вопреки бушующей реальности сложилось художественное мышление, опровергающее генеральную линию по максимальному усилению массового и редуцированию индивидуального сознания?»
Автор статьи делает акцент на стремлении молодого критика принципиально отделить литературу от идеологии, пропаганды, сиюминутной публицистики, освободить литературу от функции пресловутого коллективного «орудия борьбы». Примечательно наблюдение Елиной: «Размышления Лунца можно рассмотреть в параллели с высказываниями Иосифа Бродского в его нобелевской лекции. Мысли Бродского о том, что искусство обращается не к массам, а к частной жизни человека, что эстетический выбор всегда индивидуален, что литература – это общение писателя с читателем один на один, «продукт взаимного одиночества», словно выросли, преломившись в истории России и в судьбе самого поэта, из статьи Лунца».
В литературную эпоху, о которой идет речь, весьма острым был вопрос об оптимальном балансе традиций и новаторства. Динамичное, изобиловавшее взрывоподобными событиями и резкими поворотами время требовало привнесения подобного динамизма и в литературную картину мира. Острая фабульность, введение в сюжетное построение стремительного каскада сменяющих друг друга событий-приключений – все это было несвойственно классической словесности. Наверное, не случайно в читательский репертуар молодых людей, тяготевших, в силу возраста, к активной деятельности, не лишенной авантюрного начала, обычно входили книги Александра Дюма, Фенимора Купера, Майна Рида, Луи Буссенара... Писатели группы «Серапионовы братья» ставили задачу в меру своих сил восполнить образовавшуюся лакуну. И это их устремление вписывалось в общее движение литературы данного периода.
***
Евгений Замятин в статье «Новая русская проза» (1923) остановил свое внимание на творчестве серапионов и попытался дать прогноз дальнейшего развития этих литераторов: «От литературных традиций вместе им ехать только до первой узловой станции; дальше поедет только часть, а остальные так и застрянут на этой станции – импрессионизированного, раскрашенного фольклором реализма. Наверное, останутся здесь – Вс. Иванов и Федин; возможно, что останутся – Н. Никитин и Зощенко. Богатый груз слов – всех четырех тянет к земле, к быту; и с гофманскими серапионовыми братьями – у всех четырех едва ли шапочное знакомство».
Но с некоторыми из серапионов 1920-х у Замятина были связаны позитивные и перспективные ожидания. «У трех «Серапионовых братьев» – Каверина, Лунца и Слонимского – взяты билеты дальнего следования. Может случиться, они, не доехавши, слезут где-нибудь на полпути; может случиться, не хватит сил у Слонимского, терпенья у Лунца, но пока от застрявших в быту традиций русской прозы они отошли гораздо дальше, чем четверо их товарищей. Традиционной болезнью русских беллетристов стала какая-то пешеходность фантазии, сюжетная анемия, все ушло в живопись. А у этих троих – правда, за счет живописи – архитектура, сюжетная конструкция, фантастика; с Гофманом они в родстве не только по паспорту».
Замятин отдавал себе отчет, что для полноценной литературной удачи, конечно, одного фабульного динамизма и цепи захватывающих событий-приключений явно недостаточно. Он подчеркивал, что «нужно в динамику авантюрного романа вложить тот или иной философский синтез». И, охватывая единым взглядом современную прозу, сетовал: «При хороших технических средствах – такого синтеза пока не хватает многим из названных в статье молодых авторов, а именно в нем-то сейчас острая потребность, жажда, голод».
***
В последующей литературе 1920-х мы находим удачные варианты такого плодотворного синтеза (фантастики и быта, реализма и символизма, реализма и экспрессионизма, точечной конкретики и широкого абстрагирования). Правда, это длилось недолго, вскоре наступило новое десятилетие, когда литературу бесцеремонно бросили на прокрустово ложе административно спущенного сверху соцреализма. Однако опыт существования группы «Серапионовы братья» – одна из ярких и поучительных страничек в истории русской литературы ХХ века.

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 4 февраля 2021 года, № 3 (200)
Tags: Литература
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment