Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Categories:

Русская Правда

Михаил ПЕРЕПЕЛКИН *

Наше знакомство с Екатериной ГУРЬЯНОВОЙ началось три года назад, в феврале 2018 года, после письма в Литературный музей. В нем Екатерина сообщила, что она – потомок писателя Льва Николаевича Правдина и что в семье сохранились фотографии и документы, которые она бы хотела передать в музей.

Тогда же мы впервые встретились, приняли в дар бесценные для нас документы, поставили необходимые подписи. Имя Льва Правдина было знакомо мне и раньше – я хорошо знал, что в музее хранится небольшой архив куйбышевского журналиста и краеведа Георгия Рутина и его жены Миры Николаевны Правдиной, знакомился с этим архивом, заглядывая и в книги, на протяжении многих лет присылаемые в Куйбышев братом Миры Николаевны Львом. Досадовал на то, что в фондах музея не было ни одного документа, связанного с самим Львом Николаевичем. И вот теперь такие документы появились, а вместе с ними возникли потребность и желание хоть немного «оживить» молчаливые фотоснимки, расспросить их о том, про что они всем нам напоминают.
И тогда я попросил Екатерину вернуться к теме и рассказать, что она знает о своем когда-то знаменитом родственнике, писательская деятельность которого начиналась в Самаре в 1920-е годы, что ей известно из семейных рассказов и как она сама относится к тем событиям и людям, наследницей которых является.

Лев Правдин. Оренбург, 28 августа 1928 года
[Spoiler (click to open)]

Жила-была правнучка

– Екатерина, вы внучка или правнучка Льва Николаевича Правдина?
– Правнучка.
– Значит, жила-была правнучка и знать не знала, что ее прадед писатель?
– Ну почему же, я знала. Знала с самого раннего детства, это не было секретом в доме, где всегда были его книги.
– И вы даже пробовали в них заглядывать?
– Пробовала в начальной школе, мне было интересно. У меня ведь бабушка – учитель русского языка и литературы, поэтому книг в доме было много, и я во все эти книги заглядывала. Но боюсь, что в начальной школе всё закончилось ощущением гордости, что я – правнучка писателя. И всё. В средней и старшей школе я читала всё подряд, а разбираться, что к чему, я начала чуть позже, когда прочитала Солженицына и стала разбираться и в нашей запутанной семейной истории. Пыталась понять, зачем мой прадед писал все эти книги. Тогда же передо мной впервые встал вопрос: за что он был репрессирован? Встал еще и потому, что я в его книгах нашла, как бы это лучше сказать, даже перебор какой-то советского патриотизма…

Лев Николаевич ПРАВДИН родился 3 июля 1905 года в Псковской губернии в семье сельских учителей. Учился в реальном училище в Петрограде, в Бузулукской железнодорожной школе, в Оренбургском педагогическом техникуме. С 1928 года – сотрудник самарской краевой газеты «Средневолжский комсомолец»; тогда же, в феврале 1928 года, у Л. Н. Павдина родилась дочь Лия. В 1935 году поступил в Литературный институт и вскоре выпустил свой первый роман – «Счастливые дороги». В 1937 году был арестован как член антисоветской террористической организации и приговорен к высшей мере наказания, замененной 8 годами лагерей. После освобождения из лагеря в 1947 году поселился в Перми, где жила его мать, там же вступил во второй брак. В декабре 1948 года вновь был арестован и отправлен в ссылку в Сибирь. В 1955 году вернулся в Пермь, где скончался в августе 2003 года. Автор многих книг, награжден орденами «Знак почета» и «Дружба народов», удостоен звания «Заслуженный работник культуры РСФСР». В 2004 году в Перми на доме, где жил Л. Н. Правдин, открыта мемориальная доска.

Семейная история

– О том, что он – мой прадед, я знала всегда, с самого детства, а потом мне рассказали, что когда началось дело, связанное с именем Артёма Весёлого, репрессии, прадед оказался в тюрьме, потом – в штрафбате на фронте и уже где-то перед ссылкой на Урал появился в нашем доме. Он пришел, пообщался с семьей, а ночью уехал. И после этого от него уже никаких вестей не было. И только недавно я с удивлением обнаружила, что он жил до 2003 года в Перми, где у него была другая семья и где в течение многих лет он писал и выпускал книгу за книгой. И вот совсем недавно, оказавшись там, я дошла пешком от речного вокзала до его дома, где теперь висит мемориальная доска, и таким образом закрыла, что ли, для себя всю эту непонятную семейную историю. Тогда же, посоветовавшись с мамой, я приняла решение передать в ваш музей все сохранившиеся у нас фотографии и документы прадеда. Кстати, когда я всю эту историю раскопала, то написала в Пермский литературный музей, но они мне ничего не ответили. Возможно, прочитав вашу статью, они мне ответят, и мне будет очень приятно.
– Как вы себе объясняете, что человек не погиб и в то же время – не вернулся к близким?
– Я думаю, что он берёг свою первую семью. За связь с репрессированными могли репрессировать и членов их семей тоже. Поэтому я думаю, что он просто решил не причинять неприятностей жене, с которой они развелись, когда он отправился в заключение, а она осталась в Куйбышеве; дочери и всем остальным. Только так его близкие могли продолжать спокойно жить там же, где они жили, и работать учителями.
– А неизвестно, где Лев Николаевич жил в Самаре?
– Я знаю только, где жила прабабушка: пересечение Ставропольской и Советской, где трамвайная линия. Это было уже после войны. Во время войны они тоже там жили, я помню эти рассказы из своего детства. Рассказывали, какая у них была мебель, что вот этот сундук пережил войну. Этот сундук и какая-то мебель из того дома у меня и сейчас. Но дом был, наверное, и до войны тоже: он был очень маленький, полуразрушенный, как и остальные дома в этом частном секторе. Когда его сносили в 90-х, он был совсем старый. На месте того частного сектора сегодня высотки. Знаю, куда однажды приходил Лев Николаевич, – это где-то возле «Вива Лэнда», там была коммуналка, и вот туда он приходил после войны, перед ссылкой. Мама водила меня туда, чтобы показать, что такое коммунальная квартира. Эти дома тоже сейчас ломают…

«На память Груне. Нынче здесь, а завтра там. Лева. Подарил моей будущей жёнушке 1 августа 1926 года в Оренбурге перед отъездом на Урал»

Слишком советское

– Вы говорите, что на первый взгляд в книгах Льва Николаевича перебор патриотизма, что они «слишком советские». И с другой стороны, сквозь советское, сквозь идеологию прочитывается ли в них что-нибудь человеческое?
– Человеческое, на мой взгляд, прочитывается. И даже больше прочитывается в тех персонажах, которые представлены как антигерои. А так как мне очень хочется думать о прадеде хорошее, я стараюсь поверить, что именно их словами он выражал свое отношение к происходящему. И всё это маскировалось, разумеется, плохими замыслами этих персонажей.
– Настоящего романа не может быть без любви, и в романах Льва Правдина эта любовь тоже есть. Разумеется, это несколько иная любовь: люди в этих книгах – другие, не такие, как мы…
– Нет, мне кажется, что с годами ничего не изменилось, и в этом смысле странными те отношения, о которых рассказывается в романах прадеда, мне совсем не кажутся. Единственное, что внешние моменты, которые влияют на человеческие чувства и отношения, стали немного другими. Речь в том числе и об идеологии, которая и сегодня никуда не делась, и в отношениях между людьми нет-нет да и возникают какие-то препятствия, которые идут не от сердца, а от головы. А так, по большому счету, ничего не изменилось, внутри – всё то же.

Правда и вера

– Мне бы очень хотелось познакомиться с прадедом, и я очень жалею, что я вышла на его след чуть позже, чем нужно было это сделать. Если бы это случилось всего на два года пораньше, я доехала бы до Перми, и мы бы встретились. Но поскольку этого не случилось, я знакомлюсь с ним, читая его книги…
– О чем бы вы с ним поговорили, про что спросили?
– Наверное, я бы спросила, почему он не писал правду. Смелости не хватило?
– С вашей точки зрения, фамилия прадеда не отвечает тому, каким он сам был в жизни?
– Мне трудно судить об этом. Наверное, это была его правда, то, во что человек верил. И, наверное, это отражение эпохи в целом. Сейчас эта эпоха кажется нам немножко больной и корявой, но люди, которые жили в эту эпоху и которые описаны в книгах Льва Николаевича, очень верили в то, что делали. Видимо, в этом и заключалась самая большая проблема: их вера перешла границы человеческого.
– А вам бы хотелось, чтобы он назвал мерзавцев мерзавцами, так?
– Да, именно так. Чувствуется, что что-то скользит вторым планом – в диалогах, в появлении каких-то персонажей. Но тут же на первый план выходит то ли эта попытка остаться в живых, в том числе в литературном смысле, то ли искренняя вера… Я допускаю, что это и была его правда.

Агриппина Дмитриевна («Груня»), будущая жена Льва Правдина

С глазу на глаз

– Как вам кажется, они были умнее нас или глупее? Мог ли вообще состояться тот диалог, о котором вы говорите? Мог ли ваш прадед понять, на что мы ему пеняем и чего от него хотим?
– Я думаю, что, прожив такую жизнь и пройдя через такое количество испытаний, он понял бы. Есть ведь и поздние его книги, в которых всё по-другому. Там есть и переосмысление, и разочарование, и интерес к тому, что будет дальше. Нет уже этого жизнерадостного патриотизма наперекор человеческим чувствам.
– Эта жизнерадостность вас раздражает?
– Немножко. Меня раздражает фанатизм в любом его виде. Во всем должна быть мера, и человеческие чувства должны быть в любом случае на первом месте. Я думаю, что всё, что мы делаем, должно как-то ориентироваться в первую очередь на то, что мы чувствуем, а не на то, что нам навязывают.
– Вы, конечно, знаете: Льву Николаевичу инкриминировали, что он якобы должен был идти с первомайской колонной демонстрантов мимо мавзолея, бросить букет цветов Молотову, а в этом букете спрятана бомба…
– Это нельзя воспринимать всерьез. Но история прадеда – далеко не исключительная для того времени: кто не украл с завода, тот хотел бросить бомбу. Кому-то везло – и его эти обвинения не затронули, а прадеду – не повезло, и ему инкриминировали не бытовое преступление, а этот злосчастный заговор, украшенный первомайским букетом. Так сказать, пальцем ткнули. Надо было как-то разрядить писательскую организацию в Самаре или избавиться от Артёма Весёлого, который говорил не так и не то, что хотели от него слышать.

Жена и дочь Льва Правдина

Ирония судьбы

– То, что потом Льву Николаевичу, которого обвинили в покушении на Молотова, пришлось жить в городе Перми, который носил имя этого самого Молотова, – ирония судьбы?
– У судьбы есть чувство юмора. Я была в Перми. Очень красивый город, красивые места. Наверное, в те времена он был не такой цивилизованный, но тем не менее…
– Очень часто родственники, друзья репрессированных жгли архивы, фотографии. Как случилось, что архив вашего прадеда остался целым?
– Прабабушка, жена Льва Николаевича, когда мы стали с ней общаться, сначала жила отдельно от нас в маленьком частном доме, со своей сестрой, а когда мы перевезли ее к себе, всё, что уцелело, тоже оказалось у нас: какая-то часть писем, фотографий, документы о браке, что-то еще… Я думаю, что вопрос об уничтожении этих документов просто не вставал, – они лежали и лежали, потому что в семье было принято сохранять переписку и фотографии. И документы прадеда просто лежали среди прочего.
– Имело место много случайного. Случайно взяли именно его, случайно не уничтожили, случайно не пришли с обыском… Кстати, с обыском не приходили?
– Об этом я ничего не знаю и спросить уже не у кого. Мама, наверное, ничего не помнит: она 55-го года рождения. Прабабушка и бабушка с дедушкой уже умерли. Если бы я чуть раньше заинтересовалась, я бы спросила, конечно, например, у дедушки. Он был ярый коммунист и, наверное, мнение свое бы высказал по поводу того, что тогда происходило.

Как на Луне

– Для сегодняшних молодых людей, для студентов, которых я учу, 30-е годы, истории с репрессиями, изломанные судьбы, книги, написанные этими людьми, – какая-то другая планета, которая к ним не имеет никакого отношения…
– А зачем им знать, что было в эти 30-е годы? Что кто-то верил, кто-то – нет и что кого-то посадили или расстреляли, несмотря на веру, кого-то – за эту самую веру? Они же живут в другом мире, у них другие жизненные и профессиональные интересы. Мне кажется, что если посмотреть на наш современный мир и на то, что в нем происходит, ситуация во многом та же самая: другая идеология. Что я имею в виду? Любой фанатизм, в том числе религиозный, неизбежно заканчивается конфликтами, войнами, личными драмами. И в те годы, когда жил прадед, было то же самое, только бог был другой. Поэтому – пусть те, кому сегодня пятнадцать, читают и понимают, что между ними и теми, кто жил раньше, похоже, а что – нет.

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета, старший научный сотрудник Самарского литературного музея имени М. Горького.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 4 февраля 2021 года, № 3 (200)
Tags: История, Литература
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments