Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Category:

Про подарки судьбы

Галина ТОРУНОВА *
Фото из личного архива автора

Четырех режиссеров конца ХХ века называют великими: Георгия Товстоногова, Олега Ефремова, Юрия Любимова и Анатолия Эфроса. Спектакли каждого из них я видела в разное время в разных ситуациях и на разных площадках. Они очень разные, каждый из них создал театр своего имени. Каждый из них что-то новое, свое оставил мировому театру. Их спектакли остались в кино- и видеозаписях, в описании и в анализе театральных рецензентов. Остались в памяти людей, которым посчастливилось видеть их живой театр. В моей памяти. Но для меня самым-самым, моим режиссером так и остался Анатолий Васильевич ЭФРОС.



[Spoiler (click to open)]

Именно с его спектаклями связаны наивысшие потрясения, испытанные мною. Впервые состояние классического катарсиса я получила на спектакле «Брат Алёша» по роману Фёдора Достоевского «Братья Карамазовы» (инсценировка Виктора Розова). Описать это невозможно. Помню, что к концу спектакля я перестала ощущать себя как отдельную личность. И только когда спектакль закончился, я поняла, что сижу в театральном зале с мокрым от слез лицом, но от восторженной улыбки у меня болят челюсти и щеки. И ощущение восторга, наслаждения – непередаваемое.
Позже такое же случилось со мной на спектакле «Месяц в деревне» Ивана Тургенева. И не только со мной. Спектакль этот довольно часто показывают в записи, вы помните финал? Наталья Петровна (Ольга Яковлева) стоит на авансцене, позади нее в полумраке рабочие сцены разбирают ажурную декорацию (художник Дмитрий Крымов), один из рабочих вытягивает из рук Натальи Петровны бумажного змея. Долго, медленно. И мы чувствуем, как вместе с ленточкой – хвостом змея из нее (из Натальи Петровны? из Яковлевой?) вытекает жизнь. Зал не мог прийти в себя и начать аплодировать сколько-то минут, мне казалось – часов. Потом я долго приставала ко всем: «Дай, я тебе расскажу про «Месяц в деревне», про Яковлеву и про Эфроса».
Как замечательно вспоминает своего отца (то есть спектакли своего отца) Дмитрий Крымов – художник, ставший сегодня одним из самых великолепных режиссеров: «На его спектаклях у меня перехватывало горло, и какие-то нежные потоки влекли меня куда-то, иногда больно ударяя о землю, иногда крутя в каком-то странном полете в воздухе его спектаклей. Воздух был сделан из мизансцен, каких-то летучих, улетучивающихся, незакрепленных, какое-то топтание, проходы, пробежки; крутовня из слов и, особенно, из интонаций, которые часто ставили под сомнение само слово, делали его резким, режущим, или возвышали его до какой-то мистической значимости. Часто какое-то пробалтывание, почти глотание текста. Очень странный был театр. Описать его трудно. Абсолютно условное свадебное шествие в «Женитьбе», где все с восковыми лицами шли, как куклы, из глубины сцены на зрителя, и абсолютно реалистично плачущая в центре этого шествия невеста… Какое-то странное, ускользающее сочетание абсолютной условности, каких-то знаков, метафор, зрительных образов с абсолютной психологической достоверностью, микронной разработкой ролей. Нет, это не реализм, конечно. Но и не символизм. Это классично – в смысле цельно, красиво, последовательно и верно автору: не поставлено с ног на голову, но при этом колется, режется и не дает спокойно сидеть на стуле, как будто ты сидишь на диване с прорванной острой пружиной».
Не все спектакли Анатолия Васильевича мне удалось посмотреть, но ни один из них не оставил меня равнодушной. Он рассказывал мне про мир, про судьбу, про меня, про время, причем не вот про сиюминутное, когда я иду после спектакля, а про вечное. И никакие потрясения мира, революции (политические, сексуальные, информационные) никогда не смогут изменить то, о чем повествовал Эфрос. Иногда я пересматриваю некоторые эфросовские спектакли в записи, но вспоминаю то, что происходило со мной тогда, когда я присутствовала при сотворении театральной реальности его спектаклей.
***
Его не стало 13 января 1987 года, я шла по площади Революции, мне до дома дойти было всего два квартала, но я не смогла, впервые у меня заболело сердце так, что я поверила во внезапную смерть. Тогда я поняла, что мне никогда больше не увидеть его спектакли, никогда не ощутить тот восторг. Но сейчас я хочу рассказать не о его спектаклях, а о двух коротких встречах с ним.
Первая произошла в Москве, в Театре на Малой Бронной, где он был очередным режиссером, но театр всё равно называли «театром Эфроса». Попасть туда было невозможно. Ну просто никак. Я училась в Ленинграде, в институте театра, музыки и кинематографии на театроведческом факультете. Зимой 1976 года я ехала домой на каникулы через Москву в надежде как-нибудь попасть в театр Эфроса. Он репетировал тогда «Месяц в деревне», а вечером шел «Отелло». Моя подруга Елена Вольгуст в рамках театроведческой практики получила право присутствовать на репетициях Анатолия Васильевича, и она не упустила свой (наш) шанс.
Зима в Москве была снежной, и Эфрос, выйдя после репетиции, нашел свою машину мощно засыпанной снегом. Лена кинулась помогать ему счищать снег, активно бормоча, что вот мы, мол, студенты-театроведы, не можем попасть на его спектакли, а так хочется, так надо, просто не выжить без этого, – и так далее, и тому подобное. «Да вы просто подойдите к началу, и я вас встречу», – ответил великий режиссер, выяснив, что нас всего двое.
Перед началом спектакля в крохотном кассовом зале Театра на Малой Бронной было не протолкнуться. Часть толпы составляли такие же студенты театральных вузов, как и мы. После второго звонка Анатолий Васильевич выглянул из дверей и помахал нам рукой. Но пока мы пробирались к двери, вся студенческая толпа ринулась в проход, снесла билетеров и разбежалась по фойе. Билетеры бросились отлавливать театральных безбилетников, выполняя свой профессиональный долг, но их остановил громкий, строгий глас Эфроса, который вопрошал, как можно ловить студентов, мол, кто же, как не эти будущие деятели нашего театра, должны смотреть спектакли – и что-то еще подобное.
Вот так, стоя на одной ноге, я увидела один из шедевров русского театра, созданный Анатолием Васильевичем. Уже тогда (а сейчас особенно) меня потрясало, как режиссер, не меняя канонического текста, не перекраивая сюжет, умел рассказать нам совсем новую историю с огромным и при этом таким внятным смыслом.
Сам Анатолий Васильевич вспоминал: «Чтобы попасть в наш театр, публика не раз ломала двери, а однажды кто-то из зрителей уколол булавкой билетера, чтобы тот отскочил и дал толпе ворваться в театр».

Для сравнения вспомню мимолетную встречу с другим великим режиссером, Юрием Петровичем Любимовым. «Таганка» приехала на короткие гастроли в Ленинград зимой 1975 года, спектакли шли в ДК имени Первой пятилетки. Попасть, естественно, невозможно. Но мы, студенты, всегда на что-то надеялись и, как правило, прорывались. Любимов вышел на лестницу перед началом спектакля, то ли кого-то встречал, то ли просто было любопытно – сколько же народу собралось. Мы ринулись к нему, объясняя, что мы студенты-театроведы, нам надо, мы очень хотим, но… На что он просто посоветовал нам позаботиться о билетах заранее, а он, мол, ничем не может нам помочь. И всё. На спектакль мы все-таки попали. Как? Это другая история. Скажу только, что «Деревянные кони» по Фёдору Абрамову – тоже шедевр.
***
Вторая встреча произошла в 1986 году (за пять месяцев до смерти) в Куйбышеве. Анатолий Васильевич уже возглавлял Театр на Таганке, поставил там три спектакля: «На дне» М. Горького, «У войны – не женское лицо» С. Алексиевич и последний свой и, наверное, самый горький спектакль – «Мизантроп» Мольера; возобновил «Вишневый сад» (свой реквием).
Эти четыре спектакля театр привез в Куйбышев по приглашению тогдашнего заместителя начальника областного управления культуры Светланы Петровны Хумарьян.
В день приезда он пришел с благодарностью в кабинет Светланы Петровны. Как-то все об этом прослышали и быстро набежали в кабинет, благо двери никто перед нами не закрывал. Встреча была недолгой и сумбурной, всем хотелось о чем-то спросить гения, но вот о чем?

Встреча с Мастером в областном управлении культуры. Слева направо: Галина Торунова, Светлана Жданова, Надежда Зябликова, Светлана Хумарьян, Наталья Михайлова, Анатолий Эфрос, Владимир Молько, Татьяна Титоренко, Елена Данилевская, Валентина Волкодаева

Потом мы перешли в Дом актера, где была назначена пресс-конференция. А вот она-то длилась больше двух часов. Зал был полон, и вопросы сыпались один за другим. Анатолий Васильевич отвечал спокойно и обстоятельно. При этом ответы его (как и спектакли) были чаще всего неожиданными и при этом очень понятными.
Например, на вопрос о Владимире Высоцком, о том, как с ним работалось и чего в нем было больше, артиста или поэта, Эфрос ответил, что Высоцкий ни то и ни другое, он – мощная личность, он – творец, и ему подвластно всё. Как-то так.
Позже мы сидели в темном зальчике кафе Дома актера (тогда еще существовавшем), пили чай, ели домашние, в исполнении Натальи Соколовой, пирожки и говорили, говорили... О театре, о нашем городе, о театральном образовании, о его театре, о его спектаклях, которые Светлана Петровна видела все, и не один раз. Наши восторги были велики, и когда они зашкаливали, Анатолий Васильевич в смущении хватал следующий пирожок и прятал глаза.
Позже, когда мы зашли после спектакля к Ольге Яковлевой, любимой актрисе и непреходящей музе Эфроса, и рассказали, что Анатолий Васильевич после вчерашней встречи в кафе за пирожками почему-то от нас шарахается, Ольга Михайловна рассмеялась: «Ему нельзя говорить такие слова прямо, он очень смущается, скажите мне, и я ему всё передам».
Но я сейчас думаю, что наши восторги и признания в любви были тогда нелишними. Он жил в то время нерадостно, и даже репетиция уже не была его любовью.
«Приход Анатолия Эфроса в Театр на Таганке многие считали трагической ошибкой, которая стоила ему жизни. Привыкший жить в атмосфере любви, художник оказался в изоляции, среди ненавидящих глаз, в ситуации общественного остракизма. Вымазанные дерьмом ручки в его кабинете были только внешним выражением отравленной атмосферы, в которой он пытался остаться художником, ставить спектакли и жить привычной жизнью», – так писал о том периоде жизни театрального гения Анатолий Смелянский, тоже великий театральный деятель, только критик, теоретик и историк театра, слава Богу, еще живой.

P.S. Фотографии сделаны мною, очень непрофессиональным фотографом, тогда, во время встречи в кабинете Светланы Петровны Хумарьян. Печатаются они впервые, и кроме нашей газеты они есть только в семейном архиве Эфроса – Крымовой.

* Театровед, кандидат филологических наук, член Союза театральных деятелей и Союза журналистов РФ.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 21 января 2021 года, № 1–2 (198–199)
Tags: Театр
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment