Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

«Человек-слон», или Небо в алмастах

Леонид НЕМЦЕВ *
Текст иллюстрирован сценой из фильма «Человек-слон» 1980 года

Для исторической науки нет понятия «Ренессанс»: время великого расцвета искусств совпадает с поздним Средневековьем, за которым сразу начинаются Просвещение и научно-технический прогресс. Фильм о реальной истории XIVXVII веков выглядит как торжество грязи, человеческой жестокости и чумы. Подкупы, интриги, отравления, голод, бесконечные войны, разобщенность, зверства и прочие приметы Апокалипсиса. А вот фильм об искусстве того же времени погрузит нас в блаженное состояние: это сладостная музыка, нежнейшие краски, изящные скульптуры, торжество человеческого гения и прочие приметы Царства Божия, которое уготовано эстету.

Душа и тело

Разрыв между телом и душой может наблюдаться воочию. При этом сама по себе телесность того времени воспринимается только с точки зрения ее абсолютного здоровья и полноценности. Рабле пускает в свое Телемское аббатство только идеально здоровых телом и душой молодых юношей и девушек. Насмешка над человеческим уродством и даже незначительными (но заметными) недостатками, наверное, была дежурным делом: понюхать розу, подмигнуть прачке, улыбнуться ребенку, швырнуть камнем в хромого, отряхнуть плащ. Ренессанс нёс в себе осознание нормы без каких-либо усилий, как что-то само собой разумеющееся, отклонение от нормы было необходимо, чтобы о ней напоминать. Весь юмор того времени в итальянских новеллах или немецких шванках вертится вокруг фигур глупого крестьянина, рогоносца и разных форм безумия: безумия морали и безумия здоровья.

[Spoiler (click to open)]

Реалистический романтизм

В Викторианскую эпоху, когда нас убеждают в победе реализма, сохраняется подобное равновесие между телесностью и душой, однако наиболее дотошные историки должны были помалкивать или потихоньку превращаться в скептичных и зловещих сказочников. Так называемый «реализм» XIX века – это вовсе не поиск внешне определимой объективности, это нездоровый интерес к самым извращенным и самым жутким формам реальности. Респектабельные дамы и господа, способные потратиться на билет до Каира или новый том сэра Чарльза Диккенса, соскучились на своих лужайках в окружении фарфоровых чашек с чаем. Их интересовала изнанка жизни: быт сиротских приютов, падшие женщины, нравы разбойников, трущобы, в которые сами они отважились бы пойти только в составе какого-нибудь попечительского совета или в людном потоке во главе с лебезящим гидом.

Просто реализм

Горькая мысль закрадывается в голову – почему «черную реальность», которая открылась нам трудами натуральной школы, в России пытались отмывать только некоторые активисты, пока не тонули в этой черноте, тогда как любой роман сэра Чарльза Диккенса мгновенно улучшал положение униженных и оскорбленных: почтенные дамы стучали зонтиком в двери очередного приюта с требованием показать тамошние условия жизни, чтобы привести ее в должный порядок. Европейское сознание знает о некоторой норме, ниже которой никому не позволено опускаться. У каждого изголовья должен стоять хотя бы наполовину полный стакан хотя бы с чистой водой. Тогда как в России, если есть у изголовья стакан, то его содержимое могло уже высохнуть, оставив на дне рыжеватую патину и трупик комара.

Другая душа

Если в плане телесного – биографического, официального – существования XIX век в общем-то благополучен, то его духовные пристрастия тянутся в сторону анормальности, искажений, редкостей и всего экстраординарного. Это прямое наследие романтизма, который начал заигрывать с безумием, который воспринял все монологи Гамлета всерьез (тогда как они являются маскировкой от бесчисленных соглядатаев). Романтизм возвел отклонение от нормы в ранг высшей доблести, а уничтожение самой нормы избрал своей целью. Когда-то такая цель выглядела всего лишь благородной позой, потому что казалась недостижимой. Кто бы мог предвидеть, что небо в алмазах означает полное переворачивание человеческих и исторических норм, рождение таких идеалистических чудовищ, которые переписывают само представление о полноценности, тогда как традиционные грехи воинственно утверждаются как добродетели.

Анормальность

Она процветает в учении Чезаре Ломброзо, из которого мы можем узнать, что гениальность – это отклонение от нормы. Всё необычное и странное, что могло бы пополнить запасы Кунсткамеры, если бы в ее коллекцию входили человеческие идеи, моральные требования и эстетические принципы, постепенно высвобождается, напоминая Рагнарёк или вскрытый ящик Пандоры. Локи, безусловно, победил вместе с другими трикстерами.

Каспар Хаузер

Давший название книге Алоизиуса Бертрана «Гаспар из тьмы» был найден на улице в возрасте 16 лет. Примерно 12 из них он провел на привязи в подвале какого-то замка. Молва говорила, что это наследный принц баденского престола, похищенный из колыбели и признанный умершим. С его помощью могли шантажировать «узурпатора» или преследовали какие-то другие цели, но как взволновала его история весь мир! Он был объявлен «дитём Европы» и до сих пор рождает невероятное сопереживание. 12 лет он питался черным хлебом и водой, а из игрушек у него была только грубо вырезанная из дерева лошадка без задних ног. На свету он отличался самым мягким, беззлобным и добродушным нравом. В 21 год Хаузер был убит неизвестным, и все его тайны остались нераскрытыми.

Джозеф Меррик

История «человека-слона» полностью реальна. Дэвид Линч как работник киноимперии Мэла Брукса (дворника Тихона из американской версии «12 стульев») выполнил заказ, экранизировав две книги. Одна называется «Человек-слон и другие воспоминания» (1923), авторства сэра Фредерика Тривза, британского хирурга. Другая принадлежит Эшли Монтегю и называется «Человек-слон: этюд о человеческом достоинстве» (1971). Хирург Тривз стал непосредственным участником событий, его роль исполняет сэр Энтони Хопкинс – тайный композитор, член клуба анонимных алкоголиков, прекрасный король Клавдий и Пьер Безухов, сыгравший Равика и близкого друга Муссолини, пока его карьера не ушла в космос из-за одного прискорбного пищевого извращения. Меррик родился в 1852 году в скромной семье. По непонятной причине Тривз называет его не Джозеф, а Джон. Может быть, это имя сохранилось, так как самому Меррику было трудно произносить имя «Джозеф». Когда к нему вернулся дар речи, у него всё равно была очень плохая дикция из-за деформации лица и при этом блистательный словарный запас. Огромные наросты прямо на костной ткани – особенно по правой стороне тела, увеличенная правая рука, смещенное бедро и страшное искривление позвоночника, опухоль на лице.

Вечный Протей

Всё это считается результатом синдрома Протея, но окончательный диагноз так и не был поставлен. Протей – морское божество, известное своими метаморфозами. В Средневековье Протеем называли легкомысленного человека, переменчивого и способного принимать незнакомые формы. Так проявляет себя уже знакомая нам конформность. Христос противопоставляется Протею как символ незыблемости и неизменности. Страшно подумать, как сейчас можно было бы толковать эти сравнения. Во всяком случае, нас интересует история болезни или болезненного интереса к странному человеческому существу.

Мотивация травмы

Для Линча важной оказывается та фантастическая трактовка, которую повторяют авторы книг и которая вложена в уста наставника Меррика – Байтса (этого изверга играет милейший Фредди Джонс, который вел для нас репортаж из фильма «И корабль плывет»).
Линч никогда не забывает о Фрейде. Во всех его фильмах есть навязчивое возвращение к изначальной теме, которую принято называть «психотравмой». В биографии человека такое возвращение означало бы, что травма не может себя изжить и личность остановилась в развитии. Но в кинематографе в этом легко увидеть художественный прием. В самом деле, можем ли мы сильно измениться за полтора часа просмотра? А локализовать боль и определить ее истоки, сравнивая с той, что живет в нашей душе за кадром (вообще за кадром сознания), мучительно полезно.
В «Человеке-слоне» назойливо повторяется информация, мотивирующая «слоновость» героя: его мать, вынашивающая младенца, подверглась нападению слонов. И с тех пор по скелету и коже ребенка клубятся избыточные ткани, напоминающие слоновью кожу. Ответ в стиле гоголевского «Ревизора»: он говорит, что в детстве мамка его ушибла, и с тех пор от него отдает немного водкою.

Гоголь

В целом это наш самый главный предшественник в интересе к анормальности. Как беспокоится его майор Ковалёв, став «уродом» с совершенно плоской и ровной кожей на месте носа: в таком виде человеку решительно невозможно жениться! Но куда интереснее Акакий Акакиевич, которого тоже можно назвать персонажем с признаками интеллектуального уродства. Он не способен к простейшей операции – переписыванию бумаги с изменением первого лица на третье. Но и в его истории всплывает тема «человеческого достоинства».
Если у майора оно помещается только в носе, а у Башмачкина в шинели (в оболочке вокруг тела), то у Меррика мы видим достоинство непосредственно в душе. Как похож его возглас на вокзале: «Я не животное! Я человек! Человек!» на фразу Башмачкина «Зачем вы меня обижаете?»! И всё гуманное место в этой новелле построено у Гоголя на том, что человек, которому это было сказано, замер, будто пораженный громом, и стал порядочным. И больше уже никогда не издевался над слабыми.
В фильме Дэвида Линча хирург Тривз задается вопросом: «Я достойный человек или негодяй?» Это происходит после слов старшей медсестры о том, что Человека-слона опять превратили в ярмарочное развлечение. Он думает, что речь идет о демонстрациях Меррика перед врачебным сообществом во время лекций, тогда как старшая медсестра, скорее всего, имеет в виду ночные визиты к Меррику, организованные кочегаром больницы.

Сюрреальное

В фильме «Голова-ластик» Линч тоже назойливо возвращается к боли рождения. Так он вырабатывает стиль, основанный не на сюжетном мышлении, а на комбинации философских и психологических категорий. Эти категории не несут непосредственный «смысл», который легко объяснить. Первый популярный сюрреалист (на территории Америки) не старается свести повествование к легкой трактовке. Его категории зрелищны, художественны, токсичны, пронзительны, травматичны, но никак не объяснимы методами рационального анализа. Это позволяет Дэвиду Линчу на реплику интервьюера «Кажется, в этом образе можно увидеть определенный смысл» тут же спрашивать: «Вы видите смысл? Вот как? И какой он?» Линчу не хочется что-то утверждать, это неинтересно, он ни с чем не спорит. И конечно же, он не ставит перед собой какую-либо воспитательную цель. Он – художник-сюрреалист, работающий с подвижными картинами.

Фильм

Вот почему в фильме так много зрелищности. В плане сюжета и мотиваций Линч всегда был авторитарен, но только когда уходит от итоговых формул. Где ему не удается убедить зрителя или сюжет начинает притормаживать, там автор продавливает тему дальше. Так нам хватает информации, что слоны затоптали мать Меррика на четвертом месяце беременности. Как это? (Линч не упускает случая подать эту сцену как намек на насилие.) Что Меррик умирает (о чем говорят сиделки, наряжаясь для похода в королевский театр «Друри-Лейн»). Почему? И вместе с тем звучит голос матери в последнем сне: «Никогда и ничто не умирает. Течет река, гуляет ветер, летят облака, бьется сердце. Ничто не умирает!»

Этика

Можно понять, когда люди сообща помогают слабым, стараясь хоть как-то облегчить их существование. Но что же заставляет людей любоваться чужой беспомощностью и уродством? Майкл Джексон был так увлечен этим фильмом Дэвида Линча, что старался по несколько часов проводить в Лондонской больнице перед скелетом Меррика. Ему отказались продать этот скелет за огромные деньги. Единственный возможный ответ – это взгляд в саму природу подсознания. Майкл Джексон проводил полную параллель между собой и Человеком-слоном.
Человек-слон описывается как прекрасно образованный юноша с изящными манерами и высокоразвитым интеллектом. Он творил макеты соборов из подручного материала и раздаривал их всем, кого знал. Один такой собор тонкой работы можно увидеть в той же Лондонской больнице, где Меррик нашел пристанище.

Сон

В фильме Линча есть полное пренебрежение социальным подтекстом. Общественные роли выведены так, как никто никогда уже не делает. Все бедные персонажи жадны, омерзительны и жестоки (исключая детей и карликов), тогда как высшие слои общества – великодушны и щедры. Только благополучный человек видит прекрасную душу в пугающем уродце. Всё это тоже превращает историю оживших викторианских фотографий в очередную сказку, из которой главному герою, обласканному вниманием театральной дивы и принцессы, получившему свой угол, респектабельные костюмы и бездну сочувствия, самому захотелось уйти.
Меррик спал сидя, опираясь на высоко сложенные подушки, как вдруг он захотел лечь в постели как обычный человек. Шея не выдержала веса головы, и Человек-слон умер от удушья. Наверное, Дэвид Линч все-таки прослеживает свои метафоры до конца, и его Меррик возвращает себе непорочную душу, очищенную страданиями тела. Идее современной толерантности достаточно остановиться на том, что у каждого Ночного Гаспара, «Человека, который смеется», Акакия Башмачкина, Грегора Замзы, Джона Меррика есть душа, чьи страдания при жизни должны быть облегчены общими усилиями полноценных граждан в форме высшей справедливости.
А Линчу просто удалось сохранить изящный баланс между нравоучением и ярмарочным зрелищем, в котором подобные образы всегда будут подозреваться. Например, фильм «Уродцы» (1932) был на 30 лет убран из проката, а фильм «Про уродов и людей» (1998) с трудом воспринимается как заявленный «фильм о любви». Когда человеку воочию показывают что-то, что ему неприятно, самое страшное всё еще скрыто за краем сознания.

* Прозаик, поэт, кандидат филологических наук, доцент Самарского государственного института культуры, ведущий литературного клуба «Лит-механика».

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 3 декабря 2020 года, № 23 (196)
Tags: Кино, Литература
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments