Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Categories:

Ремесленная грудь

Зоя КОБОЗЕВА *

Ах, воробушек, как ты промок!
Превратился в дрожащий комок,
Бедный мой, ты мокрее, чем дождь,
И твоя темно-серая дрожь
Равносильна скорбям мировым
И становится сердцем моим.
Инна Лиснянская

Честно-честно, я хотела назвать этот очерк «Ремесленная грусть» и всплакнуть по несостоявшемуся городу как центру ремесла и торговли, но карандаш неожиданно всё перепутал и вывел «ремесленную грудь». Так дерзко вывел, что я от неожиданности даже не смогла и припомнить подобного литературного образа. Потому что грудь в литературе может быть «страстно вздымающаяся», «ямою грудь, что на заступ старательно изо дня в день налегала весь век».
В литературе можно прижаться грудью, но вот никак не заниматься ремеслом. Ремесленная грудь, может быть, должна появиться из мастерской по изготовлению бюстов? Но это уже скульптура. То есть искусство. А искусство – это ремесло? Или божественный фимиам? Где проходит грань между грудью в искусстве, такой, как у Венеры, воспетой Бёрнсом: «Как будто ранняя зима своим дыханьем намела два этих маленьких холма», и грудью в ремесле, на продажу, на каждый день, на рынок, на базар? Хотя я не припомню в истории такого города, в котором бы на рынке торговали грудью…
Но вот этот бестолковый карандаш на самом деле вовсе не напутал, а вывел меня на очень важную и очень грустную проблему: о ремесле и его чувстве собственного достоинства. А значит – о городе и его чувстве собственного достоинства. Но еще более удивительно то, что когда я ввела в поисковик эту придуманную взбалмошным карандашом оппозицию, «ремесло – искусство», вышли итоговые школьные сочинения на эту тему. Школьники дают ответ на вопрос, в чем разница между ремеслом и искусством, а я не могу объяснить разницу. Потому что в ремесле вижу искусство, а в искусстве – ремесло.


[Spoiler (click to open)]
***
И ремесло, и искусство с давних времен проживают в городе. У каждого из нас есть своя мечта о городе, и у меня она тоже есть. Есть город для жизни. А есть город для любви. В городе для жизни – живем мы. А в городе для любви живет сказка – про Снежную Королеву Ганса Христиана Андерсена.
Крыши домов в городе для любви покрыты терракотовой черепицей. Они сходятся своими карнизами так близко, что Кай и Герда смогли там устроить себе маленький садик. В комнатах этих старых черепичных домов потрескивают камины. За окнами – Снежная Королева мчится на санях на городскую площадь, на которой непременно есть ратуша, а на ратуше – старые часы с боем. В каминной трубе проживают малютки брауни.
На городской площади, – а это уже из сказок Оскара Уайльда – стоит Счастливый Принц, который отдает рубины своего сердца потерявшей спички маленькой девочке в чепце и в платке, повязанном крест-накрест. Под крышами домов заглядывает в слуховое окно ласточка, милая самоотверженная ласточка, а из соседнего дома в стужу выбирается несчастная падчерица, прижимая к груди корзину для подснежников. На катке важно катаются Кай и бюргеры…
Стоило произнести слово «бюргеры», как выглянули грубые хозяйки из домов и вылили помои прямо на городские улицы. В уличной грязи завозились дети, свиньи и домашняя птица. В городе закипела историческая средневековая жизнь. Появились ткачи, сапожники, то есть ремесленники. Ремесленник жил, как правило, на втором этаже своего дома, а на первом находились его лавка и мастерская. Вместе с ремесленником в лавке трудился подмастерье. И ремесленники одной профессии, как правило, селились по соседству. В городе появлялись кварталы бочаров, тулупников, кожевенников, кузнецов, оружейников.
Ремесленники города были не только соседями друг другу. Они могли объединяться в цеха. «Цехе» по-немецки означает «пирушка», «попойка». Ремесленники по праздникам собирались на пир. В городском соборе у мастеров каждой специальности было свое место, а по торжественным праздникам они шествовали процессиями под своими знаменами. Удивительно, но они еще называли друг друга «братьями». Это были такие времена, когда человек испытывал необходимость объединяться с равными себе.
В каждом сказочном и не сказочном городе должны быть ворота, и на ночь эти ворота должны закрываться, чтобы всякий недобрый люд не смог проникнуть в город, разбойники из Кардамона, к примеру. В городе всегда можно узнать последние новости о государственных делах. Их на центральной площади выкрикивают глашатаи.
Здесь же, на центральной площади, находился позорный столб. Ну как же без позорного столба, даже в самой сказочной сказке? А в сказке или в историческом прошлом жители города, горожане, объединялись в коммуны. Это было их правом на самоуправление. Толпы горожан любили проповедников. Ходили за такими проповедниками толпами.
***
Вот, если уже не про сказку, жил-был давно-давно, в XIII веке, прославленный такой проповедник францисканский монах Бертольд из Регенсбурга. Одна из его проповедей называлась «О пяти талантах» – деньгах, которые господин отдал на время своего отсутствия рабам, чтобы они их сберегли и приумножили. Бертольд так проповедовал: Господь Бог вручил каждому человеку пять даров – пять талантов, а после окончания земной жизни человек должен был возвратить их Господу и дать отчет, как он этими талантами распорядился. Первый дар – это личность человека, второй – его профессия, третий – имущество, четвертый – время жизни, пятый – любовь к ближнему.
В те далекие времена четвертый дар Господа измеряли песочными часами или по положению солнца на небе. Церковный колокол отзванивал часы, а Бертольд проповедовал, что время – это дар и им нужно разумно распоряжаться.
В городе жили не только проповедники, но и мыслители. Хотя разве проповедник не мыслитель? Проповедники обрушивали обвинения в ереси на головы мыслителей. Мыслители – это ученые. Ученые тоже живут в городах. Про одного известного ученого даже сложили анекдот, такой уж он был известный.
Вы когда-нибудь задумывались, про кого сочиняют анекдоты? А я вдруг сейчас, пока карандаш выводит этот текст, поняла, что анекдоты не создаются больше, умерли анекдоты в нашей жизни. Боже! А кто же их сочинял раньше? Куда делись сочинители анекдотов? Или теперь не про кого сочинять анекдоты?
Так вот, про того великого средневекового мыслителя сочинили анекдот. В нем говорится, что король, недовольный ученым, запретил ему читать лекции в своих землях. Обратите внимание, раньше в городах читали лекции только ученые (а сейчас лекции в городах читают проповедники).
Итак, ученому король запретил читать лекции. На другой день королю доложили, что ученый читает лекции, находясь на корабле, плавающем по реке, протекающей в городе. А студенты сидят на берегу и слушают. Король тогда в гневе уточнил распоряжение. Ученому запрещалось читать лекции и на земле, и на воде. Но ученый залез на дерево и оттуда читал свои лекции студентам. На гнев короля он ответил, что в указе не было сказано, что запрещается читать лекции в воздухе. И что, вы думаете, сделал король? Король расхохотался и отменил указ. Но это анекдот.
А еще в городе жили университеты. И надо напомнить, что по-латыни «университас» означает объединение. Объединение профессоров и студентов. Они объединялись для того, чтобы отстаивать свою независимость и привилегии от города. Студенты могли быть странствующими и назывались вагантами, то есть бродягами. А в дореволюционных «Самарских губернских ведомостях» встречались статьи «О бродяге». Но наши бродяги не были вагантами.
Зато те жители города, которые имели дело с деньгами, терзались страхом перед вечными муками. То есть они понимали, что деньги – это большой грех и у крестьян больше шансов на спасение.
Жизнь в городе шла в ином темпе, чем в деревне. В городах встречалось множество людей, которые приходили из других стран. В городе было интереснее. А еще в городах проживало искусство, в котором воплощалась фантазия людей. Город – это центр ремесла, искусства, вагантов, проповедников, бюргеров, ученых, университетов, Кая, Герды и черепичных крыш.
***
И что же на фоне перечисленных характерных признаков настоящего города наша Самара?
Самое главное, что у нас есть «Ратуша с часами». Это старообрядческая изумрудная церковь на улице Льва Толстого. У нас есть «Счастливый принц» – это памятник Ленину на площади Революции. Вместо ласточки на вожде и под вождем сидят голуби. А вместо девочки, которая сожгла все, – память о Пине Гойфмане с его сумками.
На старых домах города теперь есть таблички о сословии владельцев, это хоть и не цеха, но милые пирушки прошлого, как кабачки и погребки. Университет тоже вроде есть. А уж абсолютно точно, что ученые профессора сейчас читают лекции «с берега реки и с дерева» в онлайне. Проповедников очень много, они ведут свои мастер-классы и называются коучами.
Ремесленников мало, к сожалению. Но искусства много. О ремесленниках напоминают лишь архивные записи «О числе ремесленников и промышленников города Самары за 1852 год», из них мы догадываемся, что в нашем городе трудились «портные, модистки, сапожники, башмачники, столяры, слесари, золотых и серебряных дел мастера, печники, трубочисты, хлебопёки, мясники, каретники, извозчики, коновалы, часовых дел мастера, рогожники, переплётных дел мастера, кровельщики, красильщики, картузники, шапочники, овчинники, скормятники, тулупники, цириульники, гребенщики, валяйщики, шерстабиты, рамщики, резчики, колесники, бондари, маркитаны». И знаете, «живописцы и иконописцы» были тоже включены в этот список. Ремесло и искусство. Искусство и ремесло.
Был в Самаре и свой «позорный столб», или лобное место, о котором пишет в «Краеведческих записках» самарский купец К. П. Головкин, – на Троицкой площади. Для горожан публичная казнь была развлечением. Они любили вслух посчитать удары кнута. Но потом дружно скидывались потерпевшему/наказуемому. За удовольствие надо платить.
Деньги – это грех. А пятый дар Господа – это любовь к ближнему. О том было духовное завещание самарского мещанина В. П. Орлова, составленное в 1879 году. Мещанин всё жертвовал на богоугодные дела, а в конце значилось: «Крестьянину села Балаково Ивану Ларионову Вьюшкову определяю две шубы бобрового меха и черною медвежью, крытые сукном, а столовое и чайное серебро оставляю внуку».
Хорошо же было жить мещанам в городе, ходили в медвежьих шубах и чаевничали серебром…
***
Если какой-нибудь краевед покопается в архивах, то наверняка найдет и мастерскую ремесленника, изготавливавшего божественные груди для каких-нибудь стеклянных витрин аптек или парикмахерских, а может – для скорбных надгробий, которые дореволюционный русский город снабжал милыми эпитафиями: «Говорила тебе я, Ты не ешь грибов, Илья, не послушал и покушал. Ну, теперь вина твоя!»

* Доктор исторических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 3 декабря 2020 года, № 23 (196)
Tags: История, Культура повседневности, Фольклор
Subscribe

  • Причастие вечной музыке

    Ольга КРИШТАЛЮК * Фото Александра КРЫЛОВА Два заключительных концерта фестиваля «Шостакович. XX век» стали еще одним…

  • Лирические грани откровений

    Ольга КРИШТАЛЮК * Фото Александра КРЫЛОВА Среди небывалого числа концертов, уместившихся в две фестивальные недели, 6 концертов (а это…

  • Что ел и пил Бетховен

    Рубрика: Наталья Эскина. Неопубликованное Вчера был печальный день. Мы его отметили с расписными химерами, беломраморными путти и плачущими…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment