Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Categories:

Негрубо говоря

Рубрика: Факультет ненужных вещей

Михаил ПЕРЕПЕЛКИН *
Рисунок Сергея САВИНА

«Ну, грубо говоря, – говорят мои студенты, – грубо говоря, Татьяна Ларина в него влюбилась…» – «Позвольте, – недоумеваю я, – а почему «грубо говоря»-то? Она что, ему нагрубила? Влюбилась – и нагрубила?» – «Да нет, ну что вы, – улыбаются студенты, – нет, конечно. Это просто такая присказка: «грубо говоря». Что означает? Ну, «не совсем точно выражаясь», «не надо понимать меня буквально»… Но все вот эти выражения – как вам сказать, какие-то старомодные. А «грубо говоря» – нормальные слова, сегодняшние». Поговорим о присказках. Грубо говоря, конечно.

1

Присказки. Всё дело в присказках. Подстерегают тебя за углом, пристают и плетутся сзади, как будто тут они всегда и были. Ты их в дверь, а они в окно: «Да ты что, милый друг, неужели не узнаёшь? Мы же всегда здесь, с тобой, – и куда ты без нас?» Посмотришь, задумаешься – и правда, всегда вроде здесь, куда я без них денусь? Вот и идут они с тобой дальше – гордо так вышагивают, забегают вперед: грудь колесом, нос по ветру. И уже не они за тобой, а ты за ними едва поспеваешь.
Бабушкина двоюродная сестра приехала в нашу Колдыбань из Екатериновки Безенчукского района. С собой привезла несколько старинных икон, написанных на досках, и присказку «Москва с Питером». Иконы повесила в красном углу купленного ею в Колдыбани дома, а присказку носила с собой, довольно часто доставая из кармана вместе с каким-нибудь пряником или карамелькой. Без пряников и карамелек она не приходила никогда – не умела.
«Ну, как в школе-то, много книжек прочитал? – А в это время рука уже шарит где-то в таинственных глубинах кармана и вот, наконец, извлекает оттуда искомую карамельку. – Ишь ты, Москва с Питером!» Означала эта присказка ума палату, дескать, вон какой умный – две столицы в одной голове уместились одним разом! Впрочем, про две столицы – это я загнул. Потому что про Москву-то я, конечно, знал: «Бьют часы на Спасской башне» – и всё такое. А вот про Питер тогда, пожалуй, даже и не слышал. Ленинград – это другое дело. Это – «дремлет притихший северный город» и колыбель трех революций, блокада и Таня Савичева, та самая, которая «осталась одна Таня». А вот что такое Питер и каким боком он приклеился к Москве? Нет, этого я не знал, но присказку любил, так как чувствовал, что есть в ней что-то комплиментарное, хоть и сдобренное соусом иронии. Ах ты ж, Москва с Питером, у-тю-тю…

[Spoiler (click to open)]«Ну, кушать-то можно? – интересовалась спустя полчаса угостившая карамелькой сочленительница двух столиц, северной и порфироносной. – А то эти конфетки-то у меня, наверное, с прошлого года купленные». Конфетки были и впрямь «с прошлого года», и чаще всего я старался от них как-нибудь незаметно избавиться. Но бабушкину сестру любил – за ее присказки и деревенские словечки.
«Учись не учись, а дураком помрешь, – обычно грустно резюмировала она, прозаически снижая взятый было с помощью двух мегаполисов одический тон. – И унесут на мазарки, всё равно какой ты ни есть умный». Мазарки были чем-то вроде Питера – близким, но недоступным. В школе этому слову не учили, в книжках его не было. Хотя интуитивно я, конечно, понимал, что, если «унесут», то ничего хорошего от этих самых мазарок ждать не приходится. «А то носишься, понимаешь, всю жизнь, как савраска, а конец один». Питер, мазарки и савраски образовывали хоровод и кружились в этом хороводе вокруг Клавдии Лазаревны, проваливались в таинственные глубины ее карамелевых карманов, гремели лежавшими в них пряниками и вот, наконец, снова выбирались на свет Божий и летели вприпрыжку за Москвой-с-Питером, где утро красило нежным светом стены древнего Кремля и так же, как прежде, в черных бушлатах тихо шагали те же самые патрули…
А вот бабушка присказками не говорила, или я этого не запомнил. Запомнил только одну, почему-то привязавшуюся к ней в самые последние годы жизни: «И вот так живешь-живешь – и ни в честь, ни в славу». Какой она хотела чести, о какой грустила славе? Этого я не понимал, плохо понимаю и теперь. Наверное, подводила какие-то итоги и получалось вот это самое? Чем я должен был ее утешить, что сказать на эту грусть-печаль?
Бабушки не стало в 2004-м, а вот ее сестра, Клавдия Лазаревна, умерла раньше, в девяностые, – ускакала на той самой сказочной савраске куда-то в сторону мистических мазарок, где ее ждал часто упоминавшийся ею ее верный рыцарь «Варфоломеич», с которым она и жила жизнь в Екатериновке. Но незадолго до этого в ее дом зашли двое или трое бравых молодцев («Москва с Питером!»), которые сняли в красном углу все ее старинные иконы и, сложив их в большую клетчатую сумку, унесли на базар или в антикварный магазин. Парализованная карамельная Лазаревна лежала в это время в своем закутке, всё видела и слышала, вот только не могла ничего сказать. Да и что бы она им сказала? «Постойте, дескать, сынки, дам вам мятный пряничек. Ну что, кушать-то можно? Эх, сынки-сынки, Москва с Питером».

2

А мы – про присказки. Про присказки и про словечки.
Еду вечером в трамвае: «двадцатка», КРЦ «Звезда», следующая остановка – «Николая Панова». Пассажир пьяненький, остановку проехал, а «денег не плотит». Кондуктор и так, и так, а тому – хоть бы хны. Выставила, наконец, пьянчугу к такой-то матери, пригрозила: «Тут будем стоять, пока не уберешься!» Убрался, но только кондуктору показалось мало: победа победой, а триумф-то где? Открыла тогда окно и прокричала вслед вечернему посетителю Третьяковского филиала: «Чмошник, чувырла!» «Чемодан, чашка чайная», – проговорил я про себя, чтобы завершить этот фонетический ряд. Уж если взялись мы с кондуктором за букву «ч», держитесь! Всех чертей соберем, всех заставим чак-чак танцевать!
А когда трамвай поехал дальше, я вспомнил, как совсем недавно мы летали в Испанию. Барселона, Фигерас, горный монастырь Монсеррат… Когда ехали из аэропорта в отель, гид попросил: «Пожалуйста, если будете переходить дорогу по пешеходному переходу, улыбнитесь водителям остановившихся автомобилей, поблагодарите их улыбкой». – «Зачем? – не поняли наши соотечественники. – Они же должны остановиться?!» – «Понимаете, – пояснил гид, – здесь так принято: если люди как-то взаимодействуют друг с другом, они стараются сделать друг другу приятное». – «И всё равно непонятно – за что благодарить-то?» – не унимался соотечественник. И правда, за что? Чувырлы какие-то эти испанцы…
Уже перед концом отдыха мы пошли за сувенирами, выбрали Дон Кихота. Как без Дон Кихота прилететь из Испании – никто и не поверит, что там были! А так – вот он, наш Дон Кихот, и сейчас стоит совсем недалеко от меня – держит в руках раскрытую книгу, смотрит вдаль, мечтая о подвигах во имя своей Дульсинеи. Большой Дон Кихот, сантиметров сорок, если не больше. Выбрали мы его, отсчитали сколько-то евро, говорим: «Заверните, пожалуйста». Хозяйка лавочки, праправнучка той самой Дульсинеи из Тобосо, смотрит на нас и вдруг разводит руки в стороны. «У-у-у?» – спрашивает. Дескать, в самолет вам? «У-у-у, – соглашаемся, – у-у-у, «Боинг», Раша!» – «О-о! Раша, «Боинг»! Айн момент!»
После этих слов хозяйка исчезает, появляется пару минут спустя в сопровождении мужа. Показывает на нас, на Дон Кихота: «Раша, у-у-у, «Боинг»!» – «О! «Боинг»! – говорит ее муж. – Раша! Москов!» И вот после этого начинается аттракцион «упакуй Дон Кихота». Упаковывали они его вдвоем, споря друг с другом и друг другу помогая, – так, как будто это был их первый проданный Дон Кихот или первый Дон Кихот, которого купили гости из «Раши-Москов».
Разумеется, ни то, ни другое – не в точку. Разумеется, были и другие Дон Кихоты, и другие россияне. Но в этот вечер и в эту минуту их покупателями были мы, и хозяева лавочки были очень рады тому, что мы заглянули именно к ним, а не к их соседям, выбрали их Дон Кихота и заплатили им за него десять или двадцать евро. «Да это они разыграли перед вами спектакль», – сказали мне мои студенты, когда я рассказал им про наш поход за Рыцарем печального образа. Может быть, может быть – и спектакль. Но дело не в этом, а в том, что мне и сегодня радостно смотреть на этого самого рыцаря, заботливо упакованного для нас испанцами: «У-у-у, «Боинг»! Спа-сиба!»
Случилось так, что почти немедленно после прилета из Испании я пошел в киоск купить батарейку для фотоаппарата. Сейчас этого киоска нет, провалился сквозь землю. А тогда еще стоял – на углу Красноармейской и Фрунзе, спиной к строящемуся Аксаковскому скверику с Аленьким цветочком в придачу. Увидел за стеклом искомое – попытался рассмотреть название и цену. А, надо заметить, на дворе был сентябрь, батарейки на солнечной стороне, все ценники в киоске выгорели за три прошедших жарких месяца.
«А будьте добры, дайте мне, пожалуйста, батарейку», – рискуя быть съеденным чем-то недовольной киоскершей, промямлил автор этих строчек. «Какую еще батарейку?! – Полифем был явно голоден. – Вы что, цену сказать не можете?!» Цену я сказать в самом деле не мог: цену съело июльское солнце. Но Полифема дразнить не следовало, ибо раздразненный Полифем мог съесть и не подавиться! Высыпав передо мной весь ассортимент, владелец заветных батареек негодовал: «Ходют тут. Глаз как будто нет!..»
Где ты, Барселона? Покажи мне еще твой спектакль! Раша, «Боинг», Москов!.. Остановитесь передо мной, милые водители, и я всех вас поблагодарю! Всем вам улыбнусь и куплю всех ваших Дон Кихотов, и пусть они стоят у меня дома, чтобы не чувствовал я себя ни «чувырлой», ни «чмошником», ни чем-нибудь еще на букву «ч» и на другие буквы моего родного русского алфавита.

3

Студенты нынче – не грубые. Они и никогда у нас грубыми-то не были, как-никак – филологи. А нынче и вовсе стали вежливыми и нежными – дети девяностых подошли к концу, и за парты теперь садятся совсем другие дети других лет – нулевых. Их манная каша была не на воде, а на молоке, про «все умрут, а я останусь» они слышали только от старших братьев и сестер, и Интернет научил их тому, что пить-курить и всё на свете употреблять – совсем не модно. Это очень хорошо, и работать с этими студентами – одно удовольствие.
Но вот прицепилась к ним эта присказка: «Грубо говоря». И кружит вокруг них, забегает то вперед, то назад, ну просто не отступает ни на шаг. Рассказывают про что-нибудь поэтическое, и вдруг – «грубо говоря…». Я сначала вздрагивал, потом привык. Но всё еще уговариваю: «А может, не надо – грубо-то?..» Понимают они меня не сразу – привыкли. Когда понимают – соглашаются: «Ладно, не будем».
И откуда только эта присказка выползла, из каких таинственных карманов? Нет, карамельками в тех карманах, как видно, и не пахло. Ни карамельками, ни пряниками, ни – Москвой с Питером. Вот чмошники там валялись, давнишние чмошники, еще в ГУЛАГе купленные и так потом и не выброшенные за ненадобностью. И как от нее теперь избавиться?
А избавляться надо, не то проснусь я как-нибудь утром, а нашего Дон Кихота – и след простыл: убежал в свою негрубую Испанию…

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета, старший научный сотрудник Самарского литературного музея имени М. Горького.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 3 декабря 2020 года, № 23 (196)
Tags: Культура повседневности, Образование, Факультет ненужных вещей
Subscribe

  • На самом дне автобуса

    Зоя КОБОЗЕВА * Так я вижу его и ничуть не жалею, что приходит пора, уносящая росы, что кружится листва, что последняя стая…

  • А поговорить?

    Михаил ПЕРЕПЕЛКИН * Это как землетрясение: под землю уходят не избушки на курьих ножках – целые города и страны. В один миг, да так,…

  • Наследство

    Зоя КОБОЗЕВА * Мое наследство щедрое храня, Ты проживешь и долго, и достойно. Все это будет так. Ты видишь, я спокойна. Счастливой…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment