Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Categories:

Человек среди зримых и виртуальных стен

Сергей ГОЛУБКОВ *
Рисунок Сергея САВИНА

Люди одиноки, потому что вместо мостов они строят стены.
Станислав Ежи Лец

Прежде всего, отметим, что стены являются физической реальностью. Слова, их обозначающие, издавна вошли в состав всех человеческих языков. Откройте любой толковый словарь русского языка, и на вас высыплется пестрое конфетти привычных словосочетаний. В четырех стенах, как за каменной стеной, встать стеной, как об стену горох, стенка на стенку, припереть к стенке, поставить к стенке, застенок…
На протяжении всей многотысячелетней истории человечество прилежно возводило стены. Старинные города невозможно представить без монументальных и надежных крепостных стен. Человек чувствовал враждебность и опасность окружающего мира и хоронился от него за каким-нибудь островерхим частоколом, каменным валом или металлической оградой. Некоторые удивительные стены вошли в сокровищницу мировой культуры и попали в охранный реестр ЮНЕСКО. Великая Китайская стена, стены Вавилона и Константинополя, Великая стена Кумбалгарх в Индии, перуанская стена Саксайуамана, Адрианов вал в Великобритании, стена города Стон в Хорватии. Казалось бы, время строительства стен прошло. Но вот во второй половине ХХ столетия появилась Берлинская стена, а совсем недавно и Израильский разделительный барьер и возводимая по инициативе президента Трампа стена между США и Мексикой.
Но это не всё. С отменным усердием человечество на протяжении череды столетий строило еще и незримые стены в своем сознании, причем эти стены отличались не меньшей прочностью, чем те, что сложены из крепчайшего камня. Что есть всевозможные существующие табу как не такие непреодолимые невидимые стены? Возведение этих незримых преград диктовалось верованиями и принадлежностью к разным конфессиям, жесткой стратифицированностью социума, сословными перегородками, семейно-бытовым укладом, да и просто властью стародавнего обычая, различными стойкими предубеждениями (политическими, этическими, эстетическими), сложным психологическим складом каждой отдельной личности.

[Spoiler (click to open)]В многомерном пространстве культуры все эти разноликие стены давно обрели весомый символический капитал. Так, во многих мистических практиках «стена» выступает метафорой тупика на духовном пути. Человек вынужден взаимодействовать с самим собой, причем стена становится надежным средством для рефлексии. Однако этим данная ситуация не исчерпывается, ибо стена выводит еще и на вертикаль, создает новое бытийное измерение, становится поворотным рубежом в личностном становлении, позволяющим устремиться вверх, повысить уровень своего самосознания.
В художественной литературе образ стены очень часто был созвучен мотиву тягостной несвободы. Данный мотив в конкретных писательских практиках приобретал много оттенков. Это могла быть несвобода внешняя, физически ощутимая и осязаемая. У внимательного читателя русской классической литературы слово «стена» ассоциируется либо с тюрьмой, либо с мертвецкой, либо с безнадёгой больничного существования. Такая стена непременно будет глухой, высокой, мрачной, непреодолимой. Дополняют стену непременно какие-нибудь прочные решетки, тяжелые навесы, карнизы. Подобных страниц немало в отечественной реалистической прозе. Вот детали, на которых, скажем, останавливает внимание читателя Всеволод Гаршин: «Справа подымалось белое здание больницы с освещенными изнутри окнами с железными решетками; слева – белая, яркая от луны, глухая стена мертвецкой» («Красный цветок»).
А вот отрывок из текста Владимира Короленко: «Двор, в который мы вошли, был узок. С левой стороны бревенчатый сарай цейхгауза примыкал к высокой тюремной стене, с правой тянулся одноэтажный корпус, с рядом небольших решетчатых окон, прямо – глухая стена тюремной швальни, без окон и дверей. Сзади ворота, в середине будка, у будки часовой с ружьем, над двором туманные сумерки» («Искушение»).
Сходный по стилистике фрагмент находим в горьковской «Жизни Клима Самгина»: «На другой день, утром, он и Тагильский подъехали к воротам тюрьмы на окраине города. Сеялся холодный дождь, мелкий, точно пыль, истреблял выпавший ночью снег, обнажал земную грязь. Тюрьма – угрюмый квадрат высоких толстых стен из кирпича, внутри стен врос в землю давно не беленный корпус, весь в пятнах, точно пролежни, по углам корпуса – четыре башни, в средине его на крыше торчит крест тюремной церкви».
Мотив несвободы, семантически расширяясь, переплетается с мотивом вселенского экзистенциального сиротства, что мы видим в творчестве Леонида Андреева. Конечно, на память приходит его рассказ «Стена», где ключевое слово-символ вынесено уже в название произведения. Однако воплощение этого мотива мы наблюдаем и в других произведениях писателя. Характерен, например, рассказ «Город». Писатель напрямую не употребляет здесь слово «стена», но имплицитный множащийся образ глухих стен, ограждающих замкнутое пространство бытия человека, в тексте вполне очевиден:
«Город был громаден и многолюден, и было в этом многолюдии и громадности что-то упорное, непобедимое и равнодушно-жестокое. Колоссальной тяжестью своих каменных раздутых домов он давил землю, на которой стоял, и улицы между домами были узкие, кривые и глубокие, как трещины в скале. <…> Можно было по целым часам ходить по этим улицам, изломанным, задохнувшимся, замершим в страшной судороге, и все не выйти из линии толстых каменных домов. <…> Однажды Петров шел спокойно по улице – и вдруг почувствовал, какая толща каменных домов отделяет его от широкого, свободного поля, где легко дышит под солнцем свободная земля и далеко окрест видит человеческий глаз».
Автора пугает катастрофически безмерная отделенность, отъединенность человека от человека в огромном городе: «И каждый проехавший человек был отдельный мир, со своими законами и целями, со своей особенной радостью и горем, – и каждый был как призрак, который являлся на миг и, неразгаданный, неузнанный, исчезал. И чем больше было людей, которые не знали друг друга, тем ужаснее становилось одиночество каждого».
Образ стены приобретает множество социокультурных смыслов. В антиутопии Е. Замятина «Мы» символ Зеленой стены призван тотально упростить жизнь «нумеров», надежно оградив их от непонятной сложности и недопустимого разнообразия. И это оборачивается гибельной редукцией персонального духовного мира. Романист предупреждает о грозящей опасности возведения подобных стен между человеком и сложной живой жизнью.
Яркой символикой был наполнен сборник новелл Ж.-П. Сартра «Стена». Символика была достаточно прозрачна: государственная система порой может обернуться глухой стеной непонимания и жестокого равнодушия по отношению к отдельному человеку.
Образ стены может присутствовать в сознании художника как образ свидетеля, молчаливого исповедника, того, кто сохраняет тайну. Не случайно арестанты порой доверяли стене камеры какие-то свои сокровенные рассуждения. Поэтому немудрено, что и авторы художественных текстов порой обращаются к стене как к живому существу, как к некоему, если хотите, безмолвному регистратору бытия. Иосиф Бродский так и озаглавил стихотворение – «Письма к стене».
Сохрани мою тень. Не могу объяснить. Извини.
Это нужно теперь. Сохрани мою тень, сохрани.
За твоею спиной умолкает в кустах беготня.
Мне пора уходить. Ты останешься после меня.
До свиданья, стена. Я пошел. Пусть приснятся кусты.
Вдоль уснувших больниц. Освещенный луной. Как и ты.
Постараюсь навек сохранить этот вечер в груди.
Не сердись на меня. Нужно что-то иметь позади.

Существующие в нашем повседневном сознании всевозможные стены, заборы, ограды и палисаднички суть следы воздействия огромного массива накопившихся в архиве культуры традиций, канонов, поведенческих писаных и неписаных норм, административных запретов, индивидуальных ограничений, психологических зажимов. Человеческое сознание обладает известной инерцией и не сразу может отбросить что-то отжившее и позавчерашнее.
О мертвой власти застывших архаичных церемоний, ритуалов и обычаев писала Нина Берберова в мемуарной книге «Курсив мой»: «Смирительная рубашка предрассудков и приличий до сих пор время от времени надевается на человека в самые, казалось бы, «собственные» его минуты (или часы, или дни)».
Пожалуй, только творческая составляющая нашего сознания позволяет бросить вызов видимым и невидимым стенам, стоящим на пути достойного развития как отдельной личности, так и общества в целом.
Искусство слова способно разрушить невидимые стены человеческой ограниченности и мыслительной косности, удручающего догматизма благодаря динамичной гибкости самого языка.
И. Бродский в «Нобелевской лекции» говорил именно об этом: «Существуют, как мы знаем, три метода познания: аналитический, интуитивный и метод, которым пользовались библейские пророки – посредством откровения. Отличие поэзии от прочих форм литературы в том, что она пользуется сразу всеми тремя (тяготея преимущественно ко второму и третьему), ибо все три даны в языке; и порой с помощью одного слова, одной рифмы пишущему стихотворение удается оказаться там, где до него никто не бывал, – и дальше, может быть, чем он сам бы желал».
Именно погружение в творчество (в какой бы сфере оно ни осуществлялось) позволяет человеку обнаружить в себе эти креативные стенобитные импульсы и в полную силу ощутить сладостный воздух внутренней свободы.

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 3 декабря 2020 года, № 23 (196)
Tags: Литература. Теория коммуникаций, Общество
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment