Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Category:

Толстой и Церковь: на пути к примирению?

К 120-летию «отлучения» Толстого

Геннадий КАРПЕНКО *

Прости им грех их. А если нет, То изгладь и меня из книги Твоей, в которую Ты вписал.
Из ходатайственной молитвы Моисея

У евреев в юбилей прощали долги, а у нас в юбилей налагают подать... Дар прощать выше дара исправлять наказанием.
Святитель Филарет (Дроздов)

Отношения Льва Николаевича Толстого с Церковью являют удивительный пример практического претворения в жизнь религиозно-философского учения писателя о «непротивлении злу насилием». Личностный опыт бесценен: писателю пришлось практически в одиночку и в смирении противостоять мощной религиозной организации в лице Русской Православной Церкви.
Поводом для осуждений Толстого со стороны Церкви послужили его взгляды и публичные высказывания: писатель не признавал личностного воплощения Христа как богочеловека, отвергал таинства и не исполнял религиозных обрядов. Но, как пишет Толстой, «Единого Бога – начало всего – не только не отвергаю, но ничего не признаю действительно существующим, кроме Бога, и весь смысл жизни вижу только в исполнении воли Бога, выраженной в христианском учении».
Последней каплей, «переполнившей чашу терпения Православной Церкви», как замечает богословский писатель И. Андреев, стала публикация в 1899 году романа Толстого «Воскресение», содержавшего «кощунственные главы» об обрядовой стороне Евхаристии. Но в «Воскресении» Толстой критиковал Церковь в большей степени за то, что она освящает насилие по отношению к арестантам со стороны государства: «Это было величайшим кощунством и насмешкой над тем самым Христом, именем которого все это делалось».

[Spoiler (click to open)]
Реакция Церкви на честную и открытую духовную позицию Толстого была выражена в «Определении Святейшего Синода от 20–22 февраля 1901 г. с посланием верным чадам Православной Греко-российской Церкви о графе Льве Толстом»: «Церковь не считает его своим членом и не может считать, доколе он не раскается и не восстановит своего общения с нею».
Наверное, более абсурдной и ужасной ситуации, чем та, в которой оказался Толстой (а вместе с ним и мы), выразив свое понимание Церкви, Православия, Христа и испытав и испытывая до сих пор непримиримое отношение Церкви, невозможно себе представить.
Официального отлучения Толстого от Церкви не было, так как не провозглашалось с амвона ритуально необходимого в таких случаях «торжественного проклятия». Хотя Толстому от такого неотлучения было не легче, потому что он, хотя и получал слова поддержки, испытал озлобление послушного большинства жителей России. Церковное определение породило народную ненависть и шквал угроз. «Теперь ты предан анафеме и пойдешь по смерти в вечное мучение и издохнешь как собака»; «Если правительство не уберет тебя, – мы сами заставим тебя замолчать»; «Вот дьявол в образе человека», – такие слова постоянно звучали в адрес писателя.
Конечно, можно объяснить озлобление народа: оно подогревалось авторитетом Церкви. Но труднее понять гневные слова одного из влиятельнейших священников того времени Иоанна Кронштадтского. В своих предсмертных дневниках Иоанн Кронштадтский, не стесняясь в выражениях, призывает Бога убить Толстого, желает его с петлей на шее опустить в пучину морскую: «Господи, убери с Земли этот труп зловонный, не дай ему дожить до праздника Рождества Пресвятой Богородицы». Так Иоанн Кронштадтский поздравляет больного, передвигающегося в коляске Толстого с его 80-летием.
Толстой, испытав на себе гнев и злобу окружающих, зная об отношении к нему Иоанна Кронштадтского, ни разу дурного слова о нем не сказал: однажды только назвал его иронично «добрый старичок». Исторический итог отношений Толстого и Иоанна Кронштадского известен: озлобившийся на писателя священник причислен к лику святых, а над незлобивым Толстым до сих пор находится нимб торжествующего церковного проклятия.
Нужно сказать, что Толстой в своих взглядах (по выраженному в них настроению) не был одинок. Зарождение подобных настроений философ-пантеист И. Лапшин назвал «вселенским пантеистическим чувством», которое «оказывается в существенных чертах тождественным у людей, принадлежавших самым разнообразным религиозным и метафизическим направлениям». «Вселенское чувство» трансформировало новозаветную привязанность человека к Богу и усиливало творческие способности Духа, животворящую силу природы и космоса.
Однако только Толстой испытал вмешательство Синода в свою религиозную жизнь и заслужил «Определения...», другие же, выражавшие схожие или более радикальные религиозные взгляды, такого осуждающего внимания не удостоились и, если следовать догматической логике, «упокоились в Боге», по крайней мере, не лишились молитвенного упования.
Действие Церкви оказалось избирательным. Почему, например, такого же «Определения...» не заслужил Л. Андреев за своего «Иуду Искариота» или А. Куприн за рассказ «Анафема», в котором отец Олимпий славит «болярина Льва» как «воистину Христа соратника и слугу»?
Почему «Определение...» обошло И. Бунина, утверждавшего в творчестве пантеистического бога? Писатель присваивал «своему богу» имена: Дух, Душа, Разум, Дыхание, Атман, Всеединое, Бездна-Праматерь. Сущность от этого не изменится: «А называйте, как хотите – Роману, Вишну, Фта… Дух жизни, одним словом».
Почему А. Блок остался без осуждающего внимания Церкви за художественную типизацию «попа»: «Помнишь, как бывало Брюхом шел вперед, И крестом сияло Брюхо на народ?»
Обвинения и приговоры, звучащие в адрес Толстого, односторонни и несут полуправду. Замалчиваются сопутствующие обстоятельства и не обращается внимания на то, что спор Толстого с исторической Церковью связан с желанием писателя указать на излишнее выпячивание обрядовой стороны веры, а не ее духовной чистоты. Толстой же как «человек больной грешной совести» (В. Ильин) стремился к чистоте христианской жизни.
Все попытки родственников Толстого, современных православных литературоведов вернуться к вопросу о «примирении» Толстого с Церковью – безрезультатны. Известно, что в конце февраля 2001 г. праправнук Владимир Ильич Толстой, тогда управляющий музеем-усадьбой писателя в Ясной Поляне, а ныне советник Президента России по культуре, направил письмо Патриарху Московскому и всея Руси Алексию II с просьбой пересмотреть синодальное определение. Известны и слова почившего в Бозе Патриарха: «Не можем мы сейчас пересматривать, потому что все-таки пересматривать можно, если человек изменяет свою позицию».
В марте 2009-го В. И. Толстой, оценивая общественное значение синодального акта, с горечью сказал: «Я изучал документы, читал газеты того времени, знакомился с материалами общественных дискуссий вокруг отлучения. И у меня возникло ощущение, что этот акт дал сигнал к тотальному расколу российского общества. Раскололись и царствующая семья, и высшая аристократия, и поместное дворянство, и интеллигенция, и разночинские слои, и простой люд. Трещина прошла по телу всего русского, российского народа».
Мне самому приходилось дважды поднимать данный вопрос – на Самарской епархиальной конференции «Русский язык как духовный и культурный собиратель нации» и на III Международном симпозиуме «Русская словесность в мировом культурном контексте». На симпозиуме во время круглого стола «Л. Н. Толстой: к столетию ухода» после моего предложения обратиться к Патриарху Кириллу с просьбой вновь переосмыслить проблему «отлучения» и «примирения» Толстого у меня состоялся характерный письменный диалог с игуменом Вениамином (Новиком). От о. Вениамина я получил записку: «Толстой много раз публично отрицал Троичность Бога – основной христианский догмат. Не покаялся. Поэтому он отлучил себя навсегда. Обращаться в Св. Синод бессмысленно. Нужно уважать свободу совести (Толстого в данном случае)». Свой ответ я выразил в словах: «Навсегда» в мире Христа не бывает. Вопрос о «примирении» – это вопрос не логики, а любви». В очередной записке о. Вениамин богословски убеждал меня в обоснованности «отлучения» Толстого.
Здесь уместно вспомнить духовные мысли святителя Филарета (Дроздова), Митрополита Московского и Коломенского. Святитель пишет об одной крестьянке, «совращенной в раскол» и не желающей «оставить раскола»: «Как изъяснить сие? Упорством ее? Пусть так. Но не надобно ли к изъяснению сего присовокупить еще причину: что в нас, служителях истинной веры, мало духовной силы, а может быть, и духовного разума. Смиримся с нашей школьной ученостью, которая не имеет столько силы, сколько наше невежество, может быть, умилосердится Бог, смиренным дающий благодать».
«Не судить неслышащего» – эту нагорную мысль утверждал и А. Хомяков, писавший: «Церковь над неслышащими ее призывы не произносит приговора».
Сейчас есть все методологические и источниковедческие возможности (а богословские были всегда), чтобы рассмотреть вопрос о «примирении» Церкви с Толстым не в рамках поучительно-христианской схоластики, а широко – в жизненном поле, в котором пребывал Толстой (с учетом мировоззренческого кризиса, семейной трагедии, последнего пути писателя и многого того, что открывала эпоха взгляду Толстого), и в свете отношения Христа к Петру, к Фоме и другим «отрекающимся» и «неверующим».
Толстой столкнулся с исторической Церковью. Он увидел, что она, подыгрывая государству, потерпела моральное поражение. Как тонко заметил В. Ильин, Толстой усмотрел в эмпирической и исторической Церкви «ересь в поступках» и пустоту в словах: церковное слово стало риторическим, превратилось в «бесплодную смоковницу», перестало приносить плоды любви. Толстой, как некогда богомилы XXII веков, заключает, что по своей социальной природе государственные и религиозные учреждения образуют собой господство злых сил: в каждом – от маленького чиновника до главы государства – реально или потенциально таится зло; хищническое насилие властей, как правило, бездарных и тупых, отличающихся от обыкновенных злодеев лишь своей привилегированностью, объемом и широтой технических возможностей, ничем не лучше, а хуже других частных форм злодейства. В «Воскресении» Толстой о чиновниках, о государственных служащих пишет, что они «страшнее разбойников».
Но борьба со злом путем насилия, утверждает Толстой, является таким же злом (ведет к разрушению антропологической природы человека). Исходя из этого и беря за основу Евангелие, писатель считает, что любовь должна заменить право, законы должны быть заменены заповедями. Только такая смена духовной парадигмы позволяет человеку быть подобным, восстановить в себе образ Божий.
Парадокс христианской любви. Любви Софьи Андреевны хватило, чтобы простить и бегство мужа, и его жестокое упрямство, как хватило любви Александре Львовне, находившейся в ссоре с матерью из-за отца, простить ее: «Мне досталось великое счастье ухаживать за отцом в течение его последней болезни и закрыть ему глаза. И мне довелось еще полностью помириться с матерью, за которой я ухаживала до конца ее жизни». А любви Церкви почему-то не хватает сделать жест примирения. Ведь из трех дарований – веры, надежды, любви, о которых пишет апостол Павел, – «любовь из них больше».
Думается, уход и смерть Толстого стали испытанием не только для семьи, но и для Русской Православной Церкви. Но если любви близких хватило, чтобы простить, принять и упокоить, то неужели Церкви не хватит любви, чтобы снять хотя бы одно заключение из «Определения Св. Синода», а именно: «Церковь не считает его своим членом и не может считать, доколе он не раскается и не восстановит своего общения с нею»?
Данное заключение обнажает в деле вразумления Толстого проявленное на тот момент нетерпение и «педагогическую» слабость Церкви. «Терпение Церкви истощилось», – пишет И. Андреев (нет необходимости говорить в связи с этим о сущности Церкви, о том, что «любовь долготерпит, милосердствует»). Педагогическая ошибка исторической Церкви понятна всякому опытному учителю: если бы учитель действовал таким же образом, то его класс был бы пустым, без учеников.
Все остальное, содержащееся в «Определении...», очевидно и необходимо: в нем разъясняется особенность взглядов Толстого и – главное – содержится молитвенное слово пастырей, которое и должно возобладать в сознании тех, кто причастен к «отлучению» Толстого от Церкви: «Молимся, милосердный Господи, не хотяй смерти грешных, услыши и помилуй и обрати его ко святой Твоей Церкви».
Будем надеяться, что вопрос о примирении Церкви с Толстым, хотя и остается нерешенным, окончательно не закрыт. Личностный духовный опыт писателя, не противившегося злу насилием, оставляет надежду на примирение. До света радости один шаг – один поступок любви. Необходимо исключить из «Определения Святейшего Синода…» одну фразу: «Церковь не считает его своим членом и не может считать, доколе он не раскается и не восстановит своего общения с нею».
Младшая дочь Толстого Александра Львовна записала в дневнике: «Как-то он сказал: «Бог все устроит», – очевидно, отвечая на какие-то свои мысли. 20 ноября в 4 часа утра Льва Николаевича не стало».

* Литературовед, доктор филологических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 19 ноября 2020 года, № 22 (195)
Tags: История, Литература, Религия
Subscribe

  • Словарь ковидной эпохи

    Рубрика: О языке Татьяна РОМАНОВА * Страсти по ковиду еще кипят, а российские лексикологи из Института лингвистических исследований…

  • Волга-Волга

    Рубрика: О языке Татьяна РОМАНОВА * Самарцы привыкли, что Волга всегда рядом. В любое время можно пойти поплавать или хотя бы посмотреть…

  • Летние размышления о причудах русского словообразования

    Рубрика: О языке Татьяна РОМАНОВА * В русском языке первое место по количеству образованных слов занимает суффиксальный способ. Чаще…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments