Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Categories:

Удивительная многомерность смеха

Сергей ГОЛУБКОВ *

125 лет назад, в ноябре 1895 года, в городе Орле родился мальчик, которого нарекли Михаилом. Сложись жизнь иначе, он бы продолжал привычное купеческое дело своей семьи, но ему суждено было пойти по другому пути и стать крупным ученым-гуманитарием, чья многогранная продуктивная деятельность разворачивалась на пересечении далеких от коммерции филологических и философских координат. Михаил Михайлович БАХТИН… Это имя стало поистине культовым у нескольких поколений гуманитарной интеллигенции.

Ученый обогатил гуманитарный тезаурус целым ворохом интеллектуально емких понятий, ставших теперь привычными не только в среде зрелых и профессионально состоявшихся исследователей, но и в коммуникативном обиходе начинающих филологов, новичков-студентов, готовящихся к очередному экзамену по теоретическим или историко-литературным дисциплинам.
Полифонический роман, диалогическое слово, хронотоп, карнавализация, мениппея, амбивалентный смех, смеховая культура. Эти понятия стали эффективным аналитическим инструментарием при изучении разнообразных форм эстетической деятельности. Современные труды по истории и теории отечественного и европейского романа попросту невозможны без учета и активного использования этих понятий.

[Spoiler (click to open)]
В 1993 году в Саранске вышла монография С. и Л. Конкиных «Михаил Бахтин (Страницы жизни и творчества)», в которой подробно, с привлечением документов, освещается жизненный путь ученого, который отнюдь не был усыпан розами. Судьба Михаила Бахтина, как и судьба многих творческих и независимых людей того времени, отличалась драматизмом (арест, ссылка, последующие запреты на проживание в крупных городах, непечатание, фигуры умолчания в истории отечественной научной мысли, запоздалая реабилитация).
Интерес к формам словесного воплощения смеха возник у ученого в 1930-е годы и приобрел стройные очертания целостной теории в его знаменитом исследовании «Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса». Это были размышления о феномене смеха в его литературных и нелитературных формах. Ученый искал истоки явления в глубинах народной культуры, сформировавшейся еще в дописьменные эпохи, в недрах обрядовых действ.
Смех трактовался как погружение в мир народной карнавальной утопии, как кратковременное высвобождение из-под гнетущей власти реальных социальных структур. Разнообразные смеховые праздничные формы рассматривались в качестве взаимосвязанных элементов единой системы – смеховой культуры. Смех, по мысли Бахтина, всегда амбивалентен: в нем совмещаются развенчание и увенчание, отрицание и приятие, умирание и воскрешение. Это свойство смеха особенно выпукло выражено в неоднозначном художественном слове, в котором как глубинные заложенные потенции присутствуют противоположные начала – утверждающее высокое и фамильярно-сниженное.
Через призму смеховой культуры Бахтин взглянул и на отечественную литературу. В статье «Рабле и Гоголь (искусство слова и народная смеховая культура)», написанной в конце 1940-х, автор применяет выработанную им аналитическую технологию при взгляде на художественное наследие Гоголя.
***
Бахтинские идеи подхватили другие известные литературоведы. Так, концепция смеховой культуры стала основополагающей в книге Д. Лихачева и А. Панченко «Смеховой мир» Древней Руси» (1976).
Специфику древнерусского смеха Д. Лихачев видит в его направленности на самого смеющегося. «Смеющийся чаще всего смеется над самим собой, над своими злоключениями и неудачами. Смеясь, он изображает себя неудачником, дураком. Смеющийся валяет дурака, паясничает, играет, переодевается (вывертывая одежду, надевая шапку задом наперед), изображая свои несчастья и бедствия. В скрытой и в открытой форме в этом «валянии дурака» присутствует критика существующего мира, разоблачаются существующие социальные отношения, социальная несправедливость. Поэтому в каком-то отношении дурак умен: он знает о мире больше, чем его современники».
Бахтинское научное наследие активно изучалось его последователями. В 1992–2010 гг. издавался журнал «Диалог. Хронотоп. Карнавал». Проводились и проводятся научные конференции, проблемные семинары. Цитатами из трудов Бахтина пестрят сотни диссертаций по литературоведению. Правда, изучалось это наследие по-разному, нередко недопустимо поверхностно, без должного учета всего корпуса идей ученого.
Последователь и интерпретатор бахтинских трудов профессор Н. Тамарченко в статье «Наследие Бахтина сегодня» (2005) с горечью писал об этой распространенной легковесности в восприятии сложного научного материала: «В области «бахтинологии» одно остается в течение нескольких десятилетий неизменным: популярный способ обращения с текстами ученого. В лучшем случае, говоря о его идеях, цитируют отдельные положения: как правило, без учета их контекста. Но чаще опорой для выводов исследователя служит его же изложение концепций Бахтина, причем такое, которое подменяет чужие идеи собственными».
Вполне понятно, что бахтинская концепция смеховой культуры не являлась чем-то застывшим, она вполне допускала и сомнения, и плодотворный творческий спор с ее основными положениями. В этом отношении, скажем, весьма примечательна статья С. Аверинцева «Бахтин, смех, христианская культура». Автор называет свою статью «разросшейся заметкой на полях книги Бахтина о Рабле» и защищает свое право на сомнения по поводу прочитанного текста и возникающие при этом полемические возражения, адресуясь к самой диалогической природе бахтинского слова: «Мыслитель, не устававший повторять, что ни одно человеческое слово не является ни окончательным, ни завершенным в себе – он ли не приглашает нас договорить «по поводу» и додумывать «по касательной», то так, то этак».
И статья в самом деле представляет собой уважительный и живой спор с Бахтиным. Вот, например, Аверинцев приводит бахтинскую цитату: «Понимали, что за смехом никогда не таится насилие, что смех не воздвигает костров, что лицемерие и обман никогда не смеются, а надевают серьезную маску, что смех не создает догматов и не может быть авторитарным... Поэтому стихийно не доверяли серьезности и верили праздничному смеху».
Аверинцев находит сомнительными эти утверждения и обращается за поиском аргументов к европейской истории – от Античности до Нового времени. «За смехом никогда не таится насилие» – как странно, что Бахтин сделал это категорическое утверждение! Вся история буквально вопиет против него; примеров противоположного так много, что нет сил выбирать наиболее яркие». Такие аргументы, придающие концепции Бахтина, по его мнению, противоречивый характер, исследователь видит и в отечественном прошлом: «А взять русскую историю – если посреди нее различима монументальная фигура «карнавализатора», то это, конечно, Иван Грозный, лучше кого бы то ни было знавший толк во всяческой амбивалентности [...], создавший уникальную монашески-скоморошескую обрядность опричников».
***
Думается все же, что свободный смех как эстетическая реакция и издевательский смех сеющего тотальный страх тирана и его окружения – это разные вещи. Свободный смех как раз и способен противостоять парализующему волю страху. Начало свободы в смехе чрезвычайно важно. Об этом пишет и Л. Карасев в книге «Философия смеха» (1996).
К числу парадоксов (впрочем, вполне объяснимых) можно отнести широкое распространение смеховой культуры в самые мрачные эпохи жестокого диктата и самовластия. Человек, вынужденный жить в это время, обретает в смехе иллюзорный островок чаемой свободы.
М. Липовецкий в обстоятельной статье «Трикстер и «закрытое» общество» справедливо подчеркивал, что «само внимание Бахтина к этим фигурам [плут, шут и дурак] – выросшее в теорию карнавала – свидетельствует скорее об актуальности такой позиции для советской культуры 1930-х годов», когда «позиция трикстера оформлялась как ниша, обеспечивающая возможность существования внутри исторической ситуации и в то же время вне ее». В самом деле, смех, пусть и потаенный (этакая пресловутая фига в кармане), становился порой единственным способом духовного выживания личности.
Идеи М. Бахтина получили развитие и в многочисленных работах самарских литературоведов, в частности, В. Скобелева и Н. Рымаря. Отметим, что С. Дубровская в статье «Бахтинская концепция смеха в работах литературоведов Поволжья» (2018) справедливо выделяет содержательные монографии В. Кривоноса, неоднократно обращавшегося к теоретическим положениям Бахтина при изучении творчества Гоголя.
Подытоживая, скажем, что теория смеховой культуры, созданная М. Бахтиным, не только способна системно объяснить и прокомментировать отдельные художественные тексты, но и дает связку надежных семантических ключей к постижению самых разнообразных форм широких социокультурных практик.

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 19 ноября 2020 года, № 22 (195)
Tags: История, Литература, Философия культуры
Subscribe

  • Творческая вершина «потерянного классика»

    Дмитрий ДЯТЛОВ * Фото Ирины ЦАРЁВСКОЙ В концертном зале Пушкинского народного дома в канун 76-й годовщины Победы состоялось исполнение…

  • Подлинник

    Дмитрий ДЯТЛОВ * – Здравствуйте, месье Равель! Я вам писал… – А, так это вы, молодой человек! Что же вы играете из…

  • И слово в музыку вернись…

    Татьяна КОЛЫШЕВА * 8 мая отметила свой юбилей создатель «ТЕАТРА СЛОВА КЛАРЫ САРКИСЯН», уникального явления в культурной жизни…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments