Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Categories:

Мечтать не вредно

Рубрика: Факультет ненужных вещей

Михаил ПЕРЕПЕЛКИН *
Рисунок Сергея САВИНА


Помните такую присказку? Дескать, мечтай-мечтай – мечтать не вредно. В том смысле, что мечтай не мечтай, а всё равно получишь мало, так что можешь и не раскатывать понапрасну губы. Ишь какой мечтатель выискался! Почему-то мечтатели в поздней эсэссерии были под подозрением и шли, скорее, по разряду социально чуждых, чем социально близких. От них, этих мечтателей, всякого можно ожидать, поэтому за ними глаз да глаз, и пусть без дела не выпендриваются.

1

Впрочем, самые первые мои мечты были довольно безобидными. Их было три, и мне, сколько я себя помню, было очень трудно определиться, какая из них – первая, а какие – вторая и третья. Поэтому, попадись мне золотая рыбка и спроси она меня об одном заветном желании, оставаться бы мне тогда несолоно хлебавши: желаний было три, и все три – заветные.
Я мечтал научиться превращаться в разные разности, понимать язык птиц и зверей и – летать. Как у меня появились эти мечты и какие я прилагал усилия для того, чтобы воплотить их в реальность, – этого я уже не помню и рассказать не могу. Но в том, что такие усилия прилагались, не сомневаюсь ни одной минуты: в памяти сохранились отдельные яркие эпизоды – такие, как попытка объясниться с вороной, горячая уверенность в том, что при условии соблюдения всех требуемых процедур удастся стать невидимым, ну и, разумеется, почти непременный для многих юных мечтателей зонтик вместо парашюта. В последнем случае всё обошлось без синяков и царапин: вышка, выбранная для прыжка с парашютом, была совсем невысокой, и приземление произошло как по маслу – небо, так сказать, распахнуло свои объятья, и земля простерла навстречу смельчаку свои мягкие ладони.

[Spoiler (click to open)]
А вот что касается двух первых заветных желаний – про превращения и межзвериную коммуникацию на языке братьев наших меньших, они тоже сбылись, и сбылись одновременно. Кажется, в классе первом или втором на пишущего эти строки обрушилось огромное счастье: двоюродный брат, который на три года старше меня и учился уже, соответственно, то ли в четвертом, то ли в пятом, предложил мне принять участие в спектакле, который готовил их класс к какому-то смотру школьной художественной самодеятельности.
Это был «Чиполлино», и брат играл в нем какого-то там принца: кажется, Лимона, но может быть – и Апельсина. Доставшаяся мне роль была гораздо скромнее, но радость первоклассника, попавшего благодаря ей на сцену, едва ли не превосходила радость всех остальных участников спектакля: я играл сторожевую собаку. Роль бессловесная и почти незаметная – ни тебе характера, ни конфликта. Лежишь себе возле будки, охраняешь порученный тебе плацдарм, рычишь на посторонних, виляешь хвостом при виде своих – и всё! Но эта собачья роль пришлась мне очень даже по душе, так как, играя ее, я убивал сразу двух зайцев: превращался в цепного пса и овладевал собачьим языком в рамках доверенных мне полномочий. Полномочия были скромными, но старался я очень сильно – так, что на репетициях меня очень просили, чтобы энтузиазма было чуть-чуть поменьше.
Роль удалась: зрители аплодировали, спектакль занял какое-то место, на школьной линейке перед летними каникулами сторожевого пса из 1 «Б» наградили деревянным самолетом в картонной коробке. При более тщательном рассмотрении, правда, выяснилось, что комплектность самолета была нарушена и в коробке отсутствовала какая-то важная деталь, но счастья это не уменьшило: память о состоявшемся перевоплощении в сказочную псину на глазах у десятков зрителей с лихвой возместила самолетную печаль. Зачем самолет тому, у кого есть зонтик? Рожденным летать с зонтиком самолет – обуза.

2

Тем временем подоспела пора профессиональных мечтаний, точнее – мечтаний о профессиях.
Правда, первая «профессиональная» мечта мечтой не была, и навеяли ее то ли сводки последних известий, которые день и ночь повторяли дикторы из крохотного черно-белого телевизора и не выключавшегося радиоприемника, то ли газетные передовицы в «Труде» и в «Сельской жизни», писавшие о том, что «еще один миллион тонн зерновых засыпали сегодня комбайнёры такого-то района и такой-то области в кладовые государства».
При этом моему сознанию неизменно представлялась примерно следующая картина. Столица нашей родины город-герой Москва. Красная площадь. Кремль. Спасская башня. Где-то в районе то ли ГУМа, то ли мавзолея стоят кладовые – приземистые такие амбарчики, наподобие нашего деревенского дровяника, в котором после газификации стояли два не очень вместительных ларя с зерном и отрубями – корм для домашней птицы и крупного рогатого скота. И вот к одному из этих ларей медленно и торжественно приближаются комбайны и самосвалы, везущие «еще один миллион тонн зерновых», и так же торжественно и медленно (поспешишь – людей насмешишь!) ссыпают привезенную с полей Отечества рожь и пшеницу в кладовые, по которым бегают мыши и крысы, поднимающие по ночам такую возню, что хоть святых выноси! Ну, или кто там еще есть, в этих самых кладовых Родины.
Одним словом, находясь, видимо, под воздействием всей этой хлебоуборочной агитации и пропаганды, ваш покорный слуга написал в какой-то первоклассной анкете, что видит себя в будущем… «хлеборобом». «Хлеборобом – это комбайнером?» – попробовала уточнить учительница, прочитавшая анкету. «Нет, – стоял на своем будущий хлебороб. – Комбайнером я быть совсем не собираюсь, я буду хлеборобом!»
Представлялось это так: большая газетная передовица, в центре – фотография, с которой смотрит усталое, но счастливое лицо ссыпавшего в «кладовые» свой очередной миллион…
А потом мама свозила меня в Куйбышев и поводила там по музеям. В краеведческий, который в костеле, с лосем у входа, и в Фрунзе, на крыльце которого настоящие, живые герои гражданской войны и соратники полководца, размахивая руками, вспоминали минувшие дни и то, как они с шашками наголо мчались рубить белую сволочь. Собственно, стоять там мог кто угодно и говорить они тоже могли хоть о коренном населении Новой Гвинеи – это не важно. Важно было общее впечатление, и вот оно-то было громадным, и вот под этим-то впечатлением, вернувшись домой, я обклеил всю комнату с пола до потолка какими-то рисунками, фотоснимками и сделал свои самые первые этикетки к ним. Так родилась мечта о музее – мечта, которую я воплотил в жизнь годы спустя, окончив университет и устроившись на работу в Музей А. Н. Толстого.
А вот профессором я быть никогда не хотел, да и само это слово, «профессор», слышал только в контексте, далеком от всех и всяких мечтаний: «Профессор кислых щей». Что такое «кислые щи», сегодня знают не все, а когда-то и знали, и ели нередко. Кислые щи – щи, сваренные из кислой капусты, которую осенью шинковали огромной такой шинковкой, солили в банках или в специальных бочках, а потом, доставая по мере надобности из погребов, использовали для приготовления щей.
Щи, надо сказать, получались на любителя и с аналогичным блюдом, сваренным из свежей капусты, не шли ни в какое сравнение. Но свежей капусты было не купить, поэтому ели что было и нахваливали. Однако выражение «профессор кислых щей» считалось все-таки обидным и использовалось для того, чтобы подчеркнуть, что кто-то у нас здесь самый умный, а в самых умных классовое чутье советского человека без труда угадывало всё того же социально чуждого. «Профессора кислых щей» можно было схлопотать, например, за ответ у доски или за решенную на отлично контрольную работу, но это было дело рискованное – потом не отмажешься.
Но жизнь сложилась так, как она сложилась, и мечта о «хлеборобстве» растворилась в небытии вместе с «полями Родины» и хлебными амбарами на Красной площади, а вот музей и «кислые щи» от меня не ушли.
А еще у меня есть мечта – продавать билеты на карусели в Загородном парке: ходить в него утром пешком из дома, летом – по траве, осенью – по шуршащим опавшим листьям, сидеть в кассе с билетами, продавать их счастливым родителям с детьми и детям с родителями и кормить белок. Такая мечта, а мечтать, как известно, не вредно.

3

В начале 90-х был фильм, назывался «Мечты идиота». Я смотрел его то ли в «Молоте», то ли в кинотеатре имени Ленинского комсомола. Спутать легко, и многие из самарцев еще помнят, почему. «Золотой теленок» из 90-х, может быть, и не шедевр, но настроение эпохи в целом схвачено верно. Но самое в нем точное – название, оно – в точку.
Оглядываюсь сейчас назад и понимаю, что большинство моих мечтаний, заветных и сбывшихся, – самые что ни есть идиотические.
Мечтал, например, работая в музее, найти какой-нибудь архив, первым подержать в руках не читанные еще письма, рукописи… За почти двадцать пять лет музейной службы я нашел их несколько – привозил коробками и чемоданами, разбирал по листочку, раскладывал, сушил, чистил. «Ну что, сбылась мечта идиота?» – говорила тогда жена, видя удовольствие на лице того, кто только что разобрал этот ворох грязной бумаги. «Еще как сбылась, еще как!»
Еще мечтал познакомиться с некоторыми людьми, о которых когда-то и мечтать не мог – не решался. Потом познакомился: не обязательно близко, но – постоял рядом, подышал одним воздухом. Перечислять не стану – список получится мандельштамовский, утомительный. Да и не в именах дело, дело в сознании того, что это было.
Мечтал кое-где побывать и увидеть своими глазами. Попробовать сделать. Научиться и научить других. Услышать. Прочитать. Написать книжку-другую.
А других мечтаний у меня никогда и не было, и что-то мне подсказывает, что это к лучшему.

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета, старший научный сотрудник Самарского литературного музея имени М. Горького.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 19 ноября 2020 года, № 22 (195)
Tags: Культура повседневности, Образование, Психология, Философия культуры
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments