Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Category:

Жан-птицелов и его светящиеся пальцы

Леонид НЕМЦЕВ *
Текст иллюстрирован сценой из фильма «Орфей» 1950 года

Искусство Жана КОКТО трудно подвести под удобное определение. Жан Кокто – это стиль, а не жанр. И, несомненно, он остается художником по ту сторону критического анализа. Его называли манерным и обвиняли в формализме, его изгнали из своих рядов сюрреалисты, модерн и авангард находили в нем вопиющий классицизм и нестерпимую несовременность. Но, похоже, он достиг вечности и стал одним из воплощений Орфея, первого поэта и первой жертвы безоглядной любви.

Трилогия

В 1950 году был снят технически изощренный фильм, ставший воплощением мысли о поэзии и чем-то большим, чем кинематографическое событие, – «Орфей». Второй в трилогии, все части которой заслуживают отдельного – юбилейного – внимания: начало положено «Кровью поэта» (1930), фильмом, который был снят по заказу виконта Шарля де Ноай и, наряду с «Андалузским псом» (1929), стал эмблемой сюрреализма; а заключительный фильм трилогии – «Завещание Орфея» (1960), где сам Кокто выступает перед Высшим трибуналом, оправдываясь за всю поэзию мира. Но об этих фильмаХ позже.
Одно понятно: сюрреализм как метод «бессознательного письма» использовал обращение к приемам сновидений, а значит, извлеченные из подсознания образы вполне могут служить материалом для психоаналитической работы. Например, Чарли Чаплин всю жизнь не мог отделаться от образов «Андалузского пса», видел их в кошмарах, крутил этот фильм часами, в результате чего его слуга падал в обморок.
Но Кокто обладал невероятным чувством равновесия. Его образы не иррациональны намеренно и сюжеты не насильно бессвязны. Более того, образ Орфея складывается в метатекст, в дорожку из зеркал, ведущую в юность Кокто, где его друзьями были Аполлинер и Пруст, и дорожка не сильно искажается, когда мы перестаем смотреть под ноги и видим мраморные колонны античных храмов за стеной кипарисов, путников в сандалиях и тогах, слепца с девушкой и юношу с лирой за спиной, засмотревшегося на журавлей. Кокто – человек вне времени, он был бы одинаково уместен и в древнем амфитеатре, и в интеллектуальном салоне галантного века. И не странно, что «модные» поэты его невзлюбили как того, кто слишком просто и слишком рано достиг бессмертия.
Эта тема ярко проявляется в фильме. Орфей приходит в «Кафе поэтов» в условном городке (наложение загородных ферм и лестниц Монмартра), он постоянно один, встречные люди смотрят на него с иронией или с агрессией. Когда бывший поэт приглашает его за свой столик, двое соседей мгновенно забирают свои бокалы и пересаживаются. «Орфей: Я их спугнул? Бывший поэт: Как говорят, с волками жить… Орфей: Выходит, я одиночка. Бывший поэт: Выпьете что-нибудь? Орфей: Я уже выпил. Чаша была горькой. Вы не боитесь со мной общаться? Бывший поэт: Я? Я выпал из борьбы. Бросил писать в двадцать лет. Сказать было нечего. Моё молчание уважают. Орфей: Они уверены, что и мне нечего сказать и что поэту не нужна слава. Бывший поэт: Они вас недолюбливают. Орфей: Точнее, ненавидят».

[Spoiler (click to open)]

Драма «Орфей» (1929)

Первоначальный текст слишком отличается от сценария фильма. Тема Орфея приобретает у Кокто такое же значение, как образ Демона у Лермонтова или Фауста у Гёте. Это тема всей жизни, а потому она становится слишком личной, в нее вплетаются годы размышлений, легких вдохновений, страшных и мистических снов. Это уже не тема, вымышленная одним автором, а интертекстуальный комок смыслов.
В 30-е пьесу ставили по-испански в Мексике. Во время сцены с вакханками началось землетрясение, и театр полностью разрушился, изувечив нескольких человек. В следующий раз во вновь отстроенном театре давали «Орфея», но актер, исполняющий заглавную роль, внезапно умер за сценой. Кокто замечает по этому поводу: «Он не смог выйти из зазеркалья».

Зеркала

Во всех фильмах Кокто используется трюк с зеркалами. Поэт бросается в зеркало, как в воду, или, надев резиновые перчатки (личный символ смерти для Кокто – после службы в госпитале во время войны), запускает руки в неподвижную ртуть. Сам режиссер верил, что зеркала служат связью между мирами. В этом нет ничего странного, если вспомнить, как во время русских похорон завешиваются все отражающие поверхности. Был у него и несколько нарциссический интерес к зеркалам, по крайней мере, он с осторожностью следил за процессом своего старения, говоря, что судьба подарила его лицу хороший костяной каркас, но довольно плохую кожу.

Мария Казарес

В роли Смерти Орфея (очень важно, что это не универсальное воплощение смерти вообще, а именно персонификация смерти Орфея, грациозная дама, катающаяся на роллс-ройсе в сопровождении двух мотоциклистов) выступает галисийка Мария Казарес. Казарес была возлюбленной Альбера Камю, ее называли «музой экзистенциализма». «Орфей» – вершина ее искусства, сложно представить, что было бы с фильмом без ее участия. Это идеальный выбор. Сдержанная и, казалось бы, безграничная энергия воплощается в ее коротких жестах; властный тон и совершенно бесстрастное лицо, улыбка которого мерцает между внушением страха и обольщением. Между прочим, изначально Кокто мечтал пригласить на роль Принцессы Смерти Грету Гарбо или Марлен Дитрих. Обе отказались, посчитав, что у этого странного фильма совсем не будет публики, и продолжали сниматься в других малоприбыльных картинах.

Эртебиз

Эртебиза играет блистательный театральный актер Франсуа Перье (известный советским зрителям по роли омерзительного адвоката Терразини из «Спрута»). Имя этого ангела, влюбленного в Эвридику, – самый яркий пример вмешательства бессознательного в искусство. Кокто рассказывал, что прочитал такое имя на медной дощечке в лифте, когда поднимался к Пикассо. Имя не выходило из головы, стало нестерпимым наваждением. Оно обрастало плотью, воображаемое существо с именем Эртебиз расправляло крылья во всех снах Кокто, пока не обрело самостоятельную судьбу в стихотворении. Ангел казался «монстром эготизма, невидимой глыбой», воплощением безразличия и запредельной гордости. При следующем посещении лифта Кокто увидел табличку «Отис Пифр», это означало, что Эртебиз исчез, прекратив его мучить.
В итоге ангел, служащий шофером у Принцессы Смерти, приобретает черты помощника плотника Иосифа, а потом его крылья за спиной становятся пластами стекла, которые носит за спиной стекольщик в голубом комбинезоне. Таков Эртебиз в пьесе «Орфей». В фильме его образ усложняется.
Сначала мне казалось, что это какое-то слово, прочитанное задом наперед. Получилось бы Sib etre, второе слово – это «бытие», а первое – часть слова «сибарит» или «сибирский». Имя к тому же так напоминает Гермеса или Анубиса, что какая-либо предыстория была бы излишней. Но Кокто любил, как бы извиняясь, упрощать символику, делать свои метафоры приземленными, находить в них реалистичную и даже техническую опору. Случайные медные таблички куда информативнее специальных книг, особенно когда смотришь на них, удерживая взгляд от соскальзывания в висящее рядом зеркало.
Эртебиз не только шофер, он проводник в зазеркалье. К тому же он влюблен в Эвридику и восстает против приказов Смерти. И первый, кого встречают Орфей и Эртебиз в загробном мире, – это стекольщик с крыльями в виде рамки с оконным стеклом, он растерянно ходит по руинам бывшего офицерского лицея Сен-Сир и кричит: «Вставляйте стекла!» Кокто объясняет это так: человек даже после смерти остается верен своему призванию.

Зона

«Это территория человеческих воспоминаний и несбывшихся надежд. Неужели все зеркала ведут сюда?» Загробный мир, снятый через восемь лет после того, как в Сен-Сир под Версалем попали бомбы союзников, снят очень удачно. Герои проходят по коридорам с обрушенными этажами, как по улицам какого-то внутреннего города с обшарпанными перекрестками. Им трудно идти (камера снимает их движение сверху, создавая эффект бокового видения), а за поворот их как будто уносит сильнейший ветер. Города-катакомбы, лабиринты рукотворных развалин хорошо известны как архетипическое пространство нашего подсознания, в которое мы приходим во снах. И тут опять можно поймать Кокто за руку, потому что он довольно рационально переносит свои сны на экран. Плесень на стенах, дробные осколки под ногами и осыпавшаяся штукатурка. Осталось только привезти в это пространство несколько самосвалов песка, и мы узнаем Зону из «Сталкера». Кокто говорит: «Зона, которую я показываю, есть прибрежная полоса жизни. Нейтральная зона. Персонажи дрейфуют между жизнью и смертью».
Другой такой же символ подсознательного пространства – это открытый люк в полу комнаты Орфея и Эвридики на втором этаже. Эртебиз замирает в этом люке как будто между жизнью и смертью, тогда Смерть говорит ему презрительно: «Вы сейчас так похожи на могильщика!»
А Орфей поднимается по этой же лестнице, когда устает прятать глаза от Эвридики. Ему удобна поза, когда глаза оказываются скрыты подъемом лестницы (то есть уже погружены в иной мир), а всё остальное тело остается внизу.

Христос

Удивительное сближение Орфея и Христа у Кокто – тоже случай невероятной интертекстуальной метафоры. Сначала он думал о рождении Святого Ребенка, а потом перевоплотил эту тему в чудесное рождение стихов. Доподлинно неизвестно, знал ли последний магистр ордена Приората Сиона Жан Кокто о том, что ранние христиане в римских катакомбах молились изображению распятого мученика с подписью Orpheus, но его прозорливость в этом вопросе не удивительна. Орфей – мученик, разорванный вакханками, наподобие Осириса, голова Орфея продолжала пророчествовать на острове Лесбос после смерти тела. Безобразник Овидий пустил слух, что Орфей презирал женщин и воспевал любовь к юношам. Но Кокто как будто на этот слух не покупается. Его Орфей возвращается к жизни вместе с Эвридикой и ожидает рождения наследника.
И в своем бессмертии Орфей останется любознательным и одаренным поэтом. Смерть приносит себя в жертву ради него, и ее вместе с Эртебизом ожидает какое-то страшное наказание, так как в том мире любовь наказывается самым строгим образом. Орфей влюблен в свою Смерть с первого взгляда, а она говорит, что любила его еще до его рождения. Смерть говорит Орфею: «Вы пытаетесь разобраться в происходящем, месье. А это порок».
Больше всего поэт Орфей мечтает увидеть свою смерть, тогда как на Эвридику он не смотрит по другой причине. Кокто признается в интервью, что в сцене возвращения домой, когда Эвридика оживлена при невыполнимом условии, что Орфей никогда не увидит ее, используется комический бытовой парафраз: «Я больше не могу видеть свою жену».

«Птицы поют пальцами»

Одна из самых странных строчек Орфея, которые он слышит по радио в автомобиле Смерти. Кокто не говорит, что его поэт – исключительный оригинал. Он проводник поэзии, а сама поэзия существует всегда, а не только в одаренности Орфея. Кокто было близко сознание, что он причастен всей мировой культуре, чистую поэзию необходимо только правильно перевести на современный язык. И нет сомнений, его поэзия чиста, хотя авангардисты обвиняли его во вторичности и даже называли бульварным писателем.
Орфей не сочиняет эти фразы, а ловит по радио, при этом их передает умерший на глазах Орфея поэт Сежест. Фраза «Птицы поют пальцами» стала чуть ли не самой известной поэтической цитатой, приписываемой Кокто. Но у нее своя история.
Эту фразу изобрел Гийом Аполлинер. Она служит подписью под рисунком, на котором поэт изобразил Арлекина и столик с вазой, над которой летит птица. На обороте указано: «1916» – рисунок сделан в госпитале, когда Аполлинер поправлялся после ранения в голову и проведенной трепанации. Этот рисунок посвящается Пикассо, который сам себя изображал в виде Арлекина, а птица – другой известный образ художника. Аполлинер указывает на то, что Пикассо не пишет картины, а пропевает их в стиле синтетического кубизма, объединившего живопись и музыку.
Для Кокто этот подход был актуален на протяжении всей творческой жизни. Кокто синтетичен в своих поисках, объединяющих поэзию, рисунок и искусство светотени. В статье «Поэзия и фильм» он пишет: «Кинематограф – это могущественное оружие, позволяющее заставить человека «спать стоя». Ночь залов и лунный свет экрана создают феномен коллективного гипноза, которым и пользуются индийские факиры».
Кокто связывал свою фамилию со словом coq (петух) и назвал так свой журнал. Первый альбом его рисунков получил название «Жан-птицелов». Кокто научился «петь пальцами» в совершенно непредсказуемой области кинематографа. И хотя он всегда называл себя дилетантом в кино, фильм «Орфей» стал образцом синтетического (но не эклектичного) воплощения поэзии, античной трагедии, реалистичной драмы, рисунка, магического символизма и бесконечной иронии.
«Кино – единственное, что может иронически изобличать лживую внешность смерти, впрочем, как и жизни».

* Прозаик, поэт, кандидат филологических наук, доцент Самарского государственного института культуры, ведущий литературного клуба «Лит-механика».

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 5 ноября 2020 года, № 21 (194)
Tags: Кино, Литература
Subscribe

  • Чем не повод? 18 сентября

    Сегодня, 18 сентября , самый главный праздник – День уважения . Главный, потому что потеряли мы его. А сегодня, если и отыщем, то…

  • Чем не повод? 17 сентября

    Сегодня, 17 сентября , День HR-менеджера , специалиста по управлению персоналом. История праздника начинается в 1835 году, когда в…

  • Чем не повод? 16 сентября

    Сегодня, 16 сентября , в итальянском городе Вероне отмечают День рождения Джульетты. Чтобы определить точный день, в который родилась…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments