Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Categories:

На тапочек от скрипки

Зоя КОБОЗЕВА *

Да, слушайте совета Скрипача,
как следует стреляться сгоряча:
не в голову, а около плеча!
Живите только плача и крича!
И. Бродский

Липкое ощущение тотального, сплошного, леденящего душу страха. Панический страх. Страх начался сразу же, как выключили в комнате свет. Вытянутый пенал хрущевской «маленькой» комнаты. В конце комнаты – чулан-кладовка. Там стоит старый буфет и живет кто-то жуткий и затаившийся. Днем там ютятся только баночки с пуговицами и старинные тюки с тканями. Висят пальто в белых тканевых мешках, источая ароматы нафталина. Лежат на полках норковые высокие бэреты в марле, дремлют в веках. А ночью…
Ночью там поселяется ужас. Ужас клубится и рождается под потолком, в той точке, откуда обязательно должна свешиваться «пестрая лента». Днем над потолком в другой хрущевской квартире живут взрослый мальчик Олег и его семья. А ночью – кто-то жестокий и бессердечный проделывает отверстие, чтобы опускать медленно и обреченно на крохотную мою полированную кроватку «пеструю ленту».
Ничто не спасает от угроз, затаившихся в черноте тьмы. Вовсе не ветки березы бьют в окно второго этажа с улицы, а пробирается больной и дикий человекогубец Серебряков из самого Запанского. Колыхнулась шторка на окне – я чувствую его дыхание и осторожную поступь по подоконнику. Вот приник глазом к стеклу. Вот сейчас повернет ручку фрамуги.
Из огромного дубового шкафа доносятся вздохи – это костлявые мертвецы с обложки книги Гоголя «Страшная месть». Ух, дрожь пробирает от их пяток и пальцев над Днепром в лунном сиянии. На самой крышке шкафа сидят, а я – сам Днепр.
«Днепр» прирос всеми лопатками к постельке, мечется по подушке, понимая, что мучиться нужно до трех утра, до петухов, пока Вия не уведут за кулинарку на Революционной, а плачущая мертвая панночка не спрячется обратно на книжных полках с «Английской поэзией в русских переводах». От этого великого и всепоглощающего страха есть только одно спасение: молить, чтобы в зал оставили дверь открытой на щелочку. Это называлось «на тапочек».

[Spoiler (click to open)]Чтобы дверь в зал шире не открывалась, в воспитательных целях разрешалось оставить ее «на тапочек» открытой. Тапочек, а над ним – оранжевая полоска света в мир добра и покоя, в мир людей взрослых, разумных, способных защитить.
Казалось бы – подумаешь, «на тапочек»! Этих тапочек в нашей жизни уже и не остается, скоро, как и книжки, превратятся в анахронизмы. Нам даже уже и смешно от слова «тапочки». Смешно, но и уютно одновременно. Что-то в них такое клетчатое, шаркающее, теплое, с замятыми задниками, с кокетливо загнутыми носами, чувяки всякие, маленькие и большие, но все – однозначно добрые.
Когда ты совсем-совсем маленькая и тебе страшно до какой-то полной выпотрошенности из организма всего, кроме страха, – остается «тапочек»! Тапочек – это надежда.
Мне сказали, что нужно бы написать про страх, но страх не из-за свирепого незнакомого мора, который обрушился в нашу жизнь, а о жизни в страхе, какая она есть. Я долго думала. И ничего другого страшного до сегодняшнего дня не вспомнила, как спать в маленькой комнате без света. Наверное, во мне взрослые тренировали мужество. Наверное, взрослые очень хотели, чтобы из меня не выросла трусиха, которая боится спать в темноте.
Когда по какой-то причине тапочек в двери не оставляли, приходила мама, брала томик «Русских женщин» Некрасова и читала мне. Иногда до утра. Как у нее хватало сил?! Я бы уже давно легла рядом с маленькой испуганной девочкой на кровать и заснула. Мама же читала «Русских женщин» долго-долго…
***
Прошла жизнь. В какой-то момент я вдруг осознала, что самое противное – это спать при свете. Мешает свет. В темноте уютно, как под большим пуховым одеялом. В темноте и в тишине. И если есть дверь в соседнюю комнату, то ее нужно плотно закрыть, чтобы никто не мешал, никаких тапочек! Стало так нестрашно в темноте.
Просто я приняла темноту. Жить в страхе постоянно невозможно. Человек привыкает ко всему, перешагивает через то, что вчера еще казалось жутким. И жуть становится повседневностью, а потом анахронизмом. Как и домашние тапочки. Простите меня все те, кто им предан до сих пор.
Сегодня одна милая умненькая барышня-историк с первой парты заметила, что античные авторы только вначале пишут о чуме, потом перестают в своих документах затрагивать эту тему, как будто ее, чумы, вовсе нет. Привыкают. Какие бы темы мы теперь ни проходили на истфаке, начинаем говорить о мировых «поветриях», морах, пандемиях, о болезнях, таких, как чахотка, к примеру, или холера…
А пока мы не привыкли – нам страшно. Мы вздрагиваем, плачем, скорбим, боремся, моля дать нам надежду, как дверь, открытую на тапочек к свету, ну, чтобы нас просто успокоили и сказали: всё пройдет и скоро всё будет хорошо!
***
Вчера дверь в мою комнату снова открылась «на тапочек». Любимая филармония. Обожаемые дамы в бордовых форменных сарафанах, с программками в руках. Бархатные кресла. Невероятная красавица в пышном платье, с обнаженными руками, низким бархатным голосом объявляет: «Никколо Паганини. Концерт № 1 для скрипки с оркестром ре мажор, сочинение 6». Выходят музыканты, первые скрипки, виолончели… все-все, с такими прекрасными лицами, в которых застыло то, чему мы поклоняемся и благодаря чему существует человечество уже много веков: культура.
Пламенно выходит из-за занавеса наш гений с седовласой шевелюрой, ведя с собой хрупкую феечку, совсем еще юную, тоненькую скрипачку с чудесным необычным именем. У нее волосы собраны в высокий «конский хвост». Она прижимает к себе скрипку и смычок. Ждет своего вступления.
Музыканты взрываются фейерверком нот, звуков, восторгов, силы, мощи. И вот вступает она со своей скрипкой. Мне в какие-то мгновения стало казаться, что ее «конский хвост» от взмахов головы запутался в смычке, я даже испугалась. Волос наматывался на самые высокие ноты, рвался простыми и двойными флажолетными звуками, и всё неистовствовало – струны и смычок – сплошным больным пиццикато.
В это время во мне открывалась дверь в мир без страха, «на тапочек». Я вспоминала, как маленькая приходила к тете Саше. Тетя Саша играла мне на пианино арию Людмилы, марш Черномора, а я должна была дома в альбомчике нарисовать свои впечатления от прослушанной музыки…
Ничего не проходит. Всё, вложенное в ребенка, остается в нем. У кого-то в жизни была настоящая музыкальная школа. У кого-то, как у меня, учителя музыки, к которым я ходила на дом. Кстати, у моей последней и самой главной учительницы музыки были крохотные-крохотные ножки. И весь коридор в старой «сталинке» занимали ее крохотные домашние тапочки, которые надевали маленькие ученики. Надевали тапочки, проходили в холодный терракотовый зал, играли на старинном немецком пианино с медными жирандолями, перелистывая этюды Черни. И учительница сама тоже была в своих крохотных домашних тапочках, аккуратно нажимала ножкой на педаль и стучала пальчиками в тяжелых серебряных перстнях по клавишам. А на плечах у нее была накинута теплая пушистая мохеровая кофта.
И я слушала вчера в филармонии девочку, юную скрипачку, смотрела на ее пальчики на фоне седой водопадной гривы дирижера и понимала: мне открыли дверь…
***
Кто нас должен был утешить вот сейчас, в наступающей осени, в роящихся слухах, правдивых историях, страшных историях, в неизбежности и неотвратимости, в этих «сводках» и отчаянных эпитафиях?
Должны были утешить историки. А историки не умеют утешать, потому что слишком привыкли жить в обесчеловеченной сухой науке, оперировать цифрами, фактами, классами, съездами, юбилеями, спорами «красных» и «белых», засадными полками и основными этапами. А надо было историкам просто рассказать, как ушли постепенно из жизни людей те болезни, которые казались современникам вечными и непобедимыми. Как сталкиваясь всё с новыми и новыми страхами, человек в своем развитии возносился над ними, потому что верил в науку и прогресс.
Историк Ян Плампер занимается страхом. И пишет о том, что эмоции солдатского страха в личных свидетельствах войны 1812 года обнаруживаемы, как иголки в стоге сена. Сто лет спустя ситуация радикально меняется. Начало XX века дает уже массу описаний страха. И историк недоумевает: очевидно, между 1812 и 1914 годами что-то произошло. Либо солдаты стали больше бояться, либо научились говорить о страхе.
Не вдаваясь в подробности этого интересного исторического исследования, хочется обратить внимание на один из выводов Плампера: «Определенную роль сыграли повышение грамотности населения и возникновение новых медиа, с такими жанрами, как детектив и скандальная желтая пресса с их неслыханными дотоле возможностями «нагнать на читателя страха».
Это же то же самое, что и у нас сейчас творится! Мы сами, уже вместо «детективов и скандальной желтой прессы» начала XX века, нагнетаем страх. Мы пишем и пишем во всех социальных сетях, каждый день, с утра до вечера. Не плохо и не хорошо, просто сейчас так. Причем пишем не только в нашем городе – переписываемся со всем миром.
Генерал Скобелев писал: «Нет людей, которые не боялись бы смерти; а если кто скажет, что не боится, – плюнь тому в глаза, он лжет. И я точно так же не меньше других боюсь смерти. Но есть люди, кои имеют достаточно силы воли этого не показать… Я имею силу воли не показывать, что я боюсь, но зато внутренняя борьба страшная, и она ежеминутно отражается на сердце».
Девушку-скрипачку провожали бурными аплодисментами. Зал встал. Так хорошо! Так радостно! А потом вышел юный пианист в узеньких брючках, всей пластикой тела более напоминающий джазового исполнителя. И понесся по клавишам Концертом № 1 Петра Ильича Чайковского си-бемоль минор…
***
Дверь в мой мир открыли и запустили свет. Я положила руку на руку своего спутника. И он пожал мою в ответ. Нас скрепляла и врачевала музыка. Потом концерт закончился. По тёпло-рыже-черным лужным улицам старой Самары заструились дамы и господа. Кутаясь в шарфы от наступающей зимы, мы бросились по Фрунзе мимо готического великолепия костела. Костел зиял в черном небе черным шпилем. Не светился, но черный свет, оказывается, тоже может издавать сияние. А за черным костелом и пепельным особняком Курлиных вдруг (я впервые это увидела и была потрясена) заизумрудился приглушенным изумрудом конструктивистский Дом радио.
Это было какое-то чудо! Никогда я даже не сравнивала это здание с божественными изгибами модерна и неоготики. А тут вдруг засветился зеленью в ночи веселый дом, какой рисуют дети акварельными красками на больших листах ватмана.
Всё дело в освещении! Просто тьму нужно осветить. Маленькой тапочковой щелкой. И тогда страх уходит. Он обязательно уйдет. Оставьте только, пожалуйста, дверь на тапочек.

* Доктор исторических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 5 ноября 2020 года, № 21 (194)
Tags: Измерения Самары, Культура повседневности, Фольклор
Subscribe

  • «Мы с тобою одной крови, ты и я…»

    Ольга ГОРОДЕЦКАЯ Самара и Сицилия… Что может быть общего у двух этих слов, кроме первой буквы?.. На моей уже полувековой памяти слово…

  • Роман о клезмерах в 5 частях с прологом и эпилогом

    Ольга КРИШТАЛЮК * Пролог Время нынче тревожное, дорогой читатель! Карантинное затишье пугает не только неизвестностью ближайшего…

  • Евразийский оракул

    Ольга ЖУРЧЕВА * Сегодня исполнилось 130 лет со дня рождения Николая Сергеевича Трубецкого. Трубецкой кажется парадоксальной личностью. В…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment