Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Categories:

Грозное одиночество грозного царя

Татьяна ЖУРЧЕВА *

Продолжаю публикацию материалов о фестивале «Волжские театральные сезоны».

Трилогия А. К. Толстого о событиях, предшествовавших «смутному времени», по замыслу своему и общему строю в чем-то похожа на те трагедийные триптихи, которые сочиняли античные драматурги. Три пьесы объединены общим сюжетом – не только историческим, но и нравственным, и психологическим: человек во власти, человек и власть, власть и ответственность.

Так сложилась сценическая судьба этих пьес, что наибольшей популярностью пользовалась вторая часть трилогии «Царь Федор Иоаннович» – про порядочного, но слабого человека, который против воли своей вынужден был принять венец и стал жертвой властолюбивых амбиций своего окружения. «Смерть Иоанна Грозного» и «Царь Борис» ставятся много реже. Слишком неоднозначны эти исторические фигуры, слишком опасные политические аллюзии вызывают они практически в любую эпоху отечественной истории.
Первой пьесе драматург предпосылает эпиграф – цитату из Книги пророка Даниила о царе Навуходоносоре, имя которого стало нарицательным для обозначения злодея на троне, внушающего ужас и отвращение. Таким образом, свое авторское отношение к Грозному-царю и к его правлению Толстой выразил достаточно ясно еще до начала действия. Самовластье и беззаконие ему, образованному человеку XIX века, отвратительны. И в то же время Грозный-человек ему интересен. В большой статье «Проект постановки на сцену (именно так – «на сцену») трагедии «Смерть Иоанна Грозного» Толстой пишет: «Иоанн слишком страстен и слишком проникнут божественностью своих прав, он слишком презирает людей, чтобы низойти до притворства с ними. Он всегда искренен и чистосердечен, но он не может долго оставаться под одним впечатлением <…> Он служит богу, как бояре служат ему: по страху наказания и в надежде награды».
Режиссер, решая общую идею спектакля и образ Грозного, с похвальным уважением отнесся к авторским указаниям и, несомненно, стремился выполнить требование к «сценическим исполнителям», максимально точно передать авторское понимание истории и исторической личности.
Сперва, правда, может показаться, что постановщик вольно обошелся с текстом: много сократил, оставив лишь «сцены», число действующих лиц уменьшил раза в два с половиной. Однако верность автору не всегда в верности букве, гораздо важнее верность идее.
Спектакль назван «Кириллин день». Именно в этот день, «осьмнадцатого марта» (28-го по новому стилю), умер Иван Грозный. В пьесе волхвы предсказывают его смерть, которой он боится, которую ждет, с которой не хочет смириться до самого конца. До самой смерти.

[Spoiler (click to open)]Вот это ожидание и есть сюжет спектакля.
На сцене огромный маятник – подобный маятнику Фуко – как знак неотвратимости, неумолимости и неостановимости времени. Слышны церковные колокола, женское пение. В светлом, почти солнечном пространстве сцены (яркие светлые выгородки, светлое покрытие пола, яркий свет) появляется фигура человека в черном, с огромным крестом на груди. Он медленно, с трудом идет к авансцене, таща за собой, словно бурлак баржу, огромный кусок темной (кажется, что черной) ткани, постепенно закрывающей, затемняющей это светлое пространство. Что это – власть? грехи? страхи, внутренние демоны, с которыми боролся всю жизнь этот страшный и глубоко несчастный человек? Что бы то ни было, это тяжкая ноша, которая убивает, но от которой и избавиться царь не спешит.
Спектакль начинается со второй картины. Все бдения в боярской думе оставлены за сценой, и мы сразу видим Грозного, кресло которого располагается почти в центре пустой сцены. И большую часть действия он проводит в нем или кругами ходит вокруг, то и дело к этому креслу-трону-символу власти возвращается. Так, словно он привязан к нему невидимой нитью.
Грозный то жалок и несчастен, то детски наивен, то страшен. И не тогда страшен, когда заходится, задыхается в крике, а тогда, когда спокоен и тих. Александр Кулькин обладает редким сегодня трагическим темпераментом, который сочетается у него с удивительной внешней и внутренней пластикой. Образ Грозного и в пьесе, и в спектакле развивается не линейно, не по нарастающей от завязки к кульминации, а по странной и трудно предсказуемой синусоиде. Вот он в отчаянии, буквально и фигурально распростерт во прахе, раздавлен тяжестью своих грехов и искренне – да, действительно искренне, веришь каждой интонации – жаждет избавиться от постылого венца. Но тут же – «Я царь еще!» – и только что мучительно согбенная фигура распрямляется, вырастает, словно бы возвышается над всеми.
Пожалуй, да, действительно возвышается. Трудно сказать наверняка, специально это было сделано или так получилось, но играющий Грозного актер реально выше всех остальных. Длинный, худой, почти безостановочно движущийся по сцене то в черной монашеской рясе, то в царских золоченых бармах, то в светлом домашнем одеянии, волочащемся за ним странным шлейфом, он не только вербально, но и визуально постоянно в конфликте со своими боярами, как на подбор невысокими, разной степени упитанности и абсолютно статуарными, подобно оперному хору. Сколько бы людей ни появлялось на сцене в том или ином эпизоде, Грозный неизменно остается один. Все попытки его диалогов с другими людьми, как и попытки диалога с ним, завершаются неудачей. Он не слышит никого, кроме самого себя. Его никто не понимает. Порой даже он сам.
Режиссеру, судя по всему, не слишком интересно было окружение Грозного. И, помимо царя, ни один персонаж в спектакле не проработан как характер, как личность, даже Борис Годунов. Из-за этого оказался совсем неясным внешний конфликт, зато, несомненно, обострился и вышел на первый план конфликт внутренний. Тотально одинокий Грозный – сам себе палач и сам себе жертва. Темы власти, ответственности, тирании, конечно, звучат в диалогах и монологах, но уходят на второй план, становятся своеобразным фоном, на котором разворачивается внутренняя жизнь царя Ивана. И не только в те немногие дни, пока он живет в ожидании смерти, но едва ли не с самого детства.
Как своеобразный знак «детской травмы» появляется на сцене мальчик – видимо, он сам в детстве. Такой «внутренний ребенок», то чистое и светлое, что есть от рождения в каждом, но что потом подвергается разным испытаниям и что так трудно, порой невозможно сохранить. Помимо мальчика, являются ему пляшущие «девки» (так в программке) – то ли мысли Грозного, то ли греховные страсти его. Перед самым концом к бесовскому танцу девок присоединяются еще и скоморохи. Отрешившийся от всего уже не царь, но человек в белой смертной рубахе проходит через этот кровавый шабаш (интенсивный красный свет заливает сцену), и мальчик в такой же, словно саван, рубахе зовет его за собой.
Театр оказался к Грозному милосерднее, чем драматург. Для Толстого он, прежде всего, царь, в спектакле – прежде всего человек. Можно ли отделить царя от человека – вот вопрос. И есть ли ответ на него – кто знает?

Брянский театр драмы имени А. К. Толстого
Кириллин день
Сцены из трагедии А. К. Толстого «Смерть Иоанна Грозного» в 2 актах
Режиссер-постановщик - Анатолий Слюсаренко
Сценография – Игорь Капитанов
Художник по костюмам – Андрей Климов
Балетмейстер – Ирина Антипова
В спектакле звучат духовные песнопения в исполнении Мужского хора Московского Сретенского монастыря, ансамбля древнерусской духовной музыки «Сирин», ансамбля Дмитрия Покровского, Мужского хора Московского Свято-Данилова монастыря и Евгении Смольяниновой

* Кандидат филологических наук, литературовед, театральный критик, член Союза театральных деятелей и Союза журналистов России.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 22 октября 2020 года, № 20 (193)
Tags: Театр
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment