Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Categories:

Жили-были

Рубрика: Факультет ненужных вещей

Михаил ПЕРЕПЕЛКИН *
Рисунок Сергея САВИНА

Пересмотрел недавно документальный фильм Натальи Бесхлебной «История моей бабушки». Пересмотрел не один – со студентами. Сюжет фильма довольно прост: несколько пожилых женщин рассказывают о жизни, о детстве, о родителях, о мужьях и возлюбленных, о горестях, которых хоть пруд пруди, и о радостях, которых – всего ничего. Пересмотрел и спрашиваю студентов: о чем кино-то? «О жизни, – говорят. – О долгой, трудной и счастливой жизни». Вот как? О счастливой? А в чем счастье-то? «Ну как же, – отвечают студенты. – Столько пережить, столько вынести…» – «Понятно, – отвечаю. – А вы бы хотели себе такого счастья?» Задумались мои студенты, да и как тут не задумаешься. Со стороны-то вроде – счастье и счастье, но это только до тех пор, пока оно чужое. А себе такого «счастья» не хочется, себе – чего-нибудь помягче и потеплее.

[Spoiler (click to open)]

1

Моя бабушка, Анна Михайловна Перепелкина, родилась в 1921-м. В том самом двадцать первом, когда лучше было не рождаться, потому что в 21-м детей ели. В Самаре, в Самарской губернии да и вообще в хлебном Поволжье, превратившемся вдруг в Поволжье голодное.
Ели детей, стариков, трупы – отдирали доски у сараев, куда их складывали, пока дойдут руки до погребения, обрезали мягкие ткани и варили из них похлебку. Об этом много и с вялым возмущением писали газеты, а в фондах нашего музея хранится несколько страшных фотографий, среди которых «женщина, которая съела своего ребенка». Я долго пытался рассмотреть лицо этой женщины, но тщетно: лица у нее нет. В том самом 21-м году лиц не было у многих, у очень многих.
21-го года бабушка, естественно, не запомнила, зато запомнила 33-й. Может быть, и не такой страшный, а может быть – такой. Не зря же мои прадед и прабабка снялись с насиженного места и рванули в Чапаевск: мол, в городе проще, авось кто-нибудь да выживет. Нет, выжили не все, но кто-нибудь выжил. Среди этих кто-нибудь была и моя бабушка.
Потом ей исполнилось двадцать, и началась война. Вспоминаю сейчас себя в 20 лет – третий курс университета. Смотрю на сына, которому семнадцать. Прикидываю – не прикидывается.
Окопы-огороды, снова окопы и снова огороды. Никаких особенных подвигов у бабушки не было, не было и рассказов о подвигах. Рутинное, в общем-то, дело, но вот в ней-то, в рутине, и вся соль.
Расскажу о ней, о соли. У Алексея Германа есть фильм, называется «Трудно быть богом». Герман его долго снимал, несколько раз приступал и так и не дожил до премьеры. Но снять этот фильм было для него очень важно. Фильм двухсерийный, идет почти три часа – и три часа на экране дождь, грязь, грязная жратва и грязные же испражнения, мордобой и икота, икота и отрыжка… Но когда смотришь на это пять, десять минут – в тебе всё бурлит и вскипает говорухинским «так жить нельзя», когда смотришь полчаса и сорок минут – еще чуть-чуть бурлит, но уже не вскипает, а спустя два часа эти грязь и икота уже не обращают на себя внимания, воспринимаются как что-то в порядке вещей. Думается, этого и добивался гениальный Герман, стремившийся показать, что весь ужас зла состоит в том, что оно и злом-то никому не кажется: так, привычное дело…
– Бабушка, а как вы поженились? – иногда расспрашивал я, ожидая услышать хоть что-то о ней, о деде и о том, как они были счастливы.
– Как поженились? Очень просто поженились. Дед пришел с войны и женился на нашей деревенской девушке, которая родила под новый, 1947 год мальчика, а сама умерла в родах. Мы жили наискосок от их дома, через улицу. Вот ко мне и пришли «сваты»: мол, как хочешь, Анна, а надо Перепелкину помочь – как он с мальчишкой-то справится? Выходи за него замуж… Вот я и пошла. Собрала в узелок свои юбки и перешла с ними через дорогу, а на следующее утро уже несла ведра на коромысле не в родительский дом, а в мужний…
Бабушка прожила долгую жизнь – до восьмидесяти трех не дожила всего несколько дней. Когда я сидел у ее гроба, мучительно пытался вспомнить ее счастливой – смеющейся, беззаботной – и не смог. Овдовев в 37 лет, она уже больше не вышла замуж, жила со свекровью, растила детей. За 83 года ни разу не съездила никуда дальше Куйбышева, у нее никогда не было ни одной золотой безделушки, ложки, которыми она ела сама и ели у нее мы, ее внуки, были, наверное, ровесниками царя Гороха. А еще у бабушки, как и у многих ее современниц, было два дня рождения – настоящий и «по паспорту». По паспорту она была на два года старше и родилась не в марте, а в феврале.

2

Деда я не застал – его не стало за 16 лет до моего рождения. Но поскольку я появился на свет день в день, когда его не стало, уже придуманное для меня имя Женька заменили его, дедовым.
Хорошо помню, когда я пробовал про деда расспрашивать, все мои расспросы встречались какими-то односложными «ну да». «Он воевал?» – «Ну да, воевал». – «Был ранен?» (В фотоальбомах сохранились многочисленные послевоенные фотографии из санаториев.) – «Ну да, был ранен». Воевал, был ранен, но что-то было все-таки не так, не как у всех. Уже потом узнал, что за этим «что-то» был плен. Где-то в Прибалтике, кажется – в Латвии. Год, два, три – не знаю, никаких документов в семье нет, а спросить – некого. Да и не рассказал бы никто, так как и дед, видимо, не очень-то рассказывал. Спасибо, что остался жив. Спасибо, что не добили враги и не съели живьем свои. За всё – большое спасибо.
Еще спасибо за то, что после холодного лета 53-го отпустили его брата. Это ведь за него, брата, дед отправился добровольцем на финскую: надеялся, что где-то там зачтется и отпустят в 40-м. Но нет, в сороковом не «зачлось».
В чем дед был виноват, этого мне так никто и не объяснил, но я эту вину как бы от него унаследовал и перед 9 мая, когда разговор в школе заходил о подвигах дедов, всегда старался от этого разговора уклониться.
От деда мне остались несколько записных книжек с номерами облигаций, пара этих самых облигаций госзайма, одно письмо родным из госпиталя, дом, купленный им незадолго до смерти и еще пару лет после покупки достраиваемый им из дощечек от ящиков. Дом уже давно дышит на ладан: дощечки от ящиков оказались не вечными.

3

Вот так они и жили, мой дед и моя бабушка. Жили, рожали детей, ели кашу оловянными ложками, отлитыми при царе Горохе, и никуда не выезжали из своей деревни, если не считать дедовских войн, плена в Прибалтике и санаториев после войны. Были ли они счастливы?
Когда-то я об этом не задумывался, а потом стал задумываться, теперь задумываюсь всё чаще. И волнует меня, собственно, один-единственный вопрос: кому сказать «спасибо» за это так называемое счастье? И кто виноват в том, что жизнь у наших дедов и бабушек, выражаясь словами Достоевского, «на подтирку пошла»? Б-г виноват? Сами они виноваты?
Пару недель назад попробовал поделиться своими сомнениями с умным человеком – редактором. Дескать, вот, Виктор Викторович, какое я сейчас решаю уравнение с одним-единственным неизвестным, что скажете?
Редактор когда-то окончил мехмат и в разных уравнениях он толк знает. «Понимаешь, – сказал редактор, – виноваты, конечно, все. Но учти одно: человек не рождается для того, чтобы быть героем – побеждать обстоятельства, вытаскивать себя из болота, как Мюнхгаузен. Человек не обязан быть героем – он имеет полное право быть просто человеком».
Несколько лет назад мы отдыхали в Греции, на Крите. Когда обошли все ближайшие красивости, отправились в деревушку Фоделе, где то ли родился, то ли жил Эль Греко. Сходили в музей, наснимали кучу фотографий, проголодались и пошли в таверну. Вот здесь я должен, кажется, сказать что-то вроде «если вы не были в таверне на Крите, считайте, что вы не жили на свете».
Но не сейчас, не в этот раз, потому что дело – не в таверне, а в том, что я увидел у входа в нее. Эта картинка и сейчас стоит у меня перед глазами – такая она была яркая, как фото на память. На крыльце таверны сидел ее хозяин, пожилой грек, не щадивший загорелых щек для еще нескольких поцелуев греческого солнца. Он никуда не спешил, ничего не боялся не успеть – он был в своей таверне, и он ждал гостей. Он мог ждать их день, два, сколько потребуется: раки и узо для них стояли в холодильнике, а невероятной величины креветки с чесноком и лимоном могли жариться хоть целую вечность.
Это был мгновенный эскиз под названием «счастье» – я сразу это понял. Я не знаю, когда этот грек родился, пришлось ли ему воевать, сколько у него детей и приносит ли ему прибыль его таверна, но я видел перед собой человека, уверенного в том, что вот это солнце и есть его главный и единственный начальник, и никто, кроме него, не вправе ему ни в чем отказать и ничего от него потребовать.
Свободный человек, целующийся с солнцем в деревушке Фоделе и представления не имеющий ни о чем, за что всю жизнь боялись и переживали мои бабушка и дед.
Думаю, что если бы я спросил моих студентов, хотели бы они себе такого счастья, они бы ответили без тени сомнения.

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета, старший научный сотрудник Самарского литературного музея имени М. Горького.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 22 октября 2020 года, № 20 (193)
Tags: История, Культура повседневности, Факультет ненужных вещей
Subscribe

  • Человек радио

    Окончание. Начало в № 18 «Свежей газеты. Культуры» за 2021 год.…

  • Что ел и пил Бетховен

    Рубрика: Наталья Эскина. Неопубликованное Вчера был печальный день. Мы его отметили с расписными химерами, беломраморными путти и плачущими…

  • Пленительная сладость

    С Днем музыки, уважаемые читатели! Ольга КРИШТАЛЮК * Его стихов пленительная сладость Пройдет веков завистливую даль,…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment