Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Categories:

Большекромый бирюк и ладливая дранощёпина

Зоя КОБОЗЕВА *

Без клюди ** мы не люди.

Всё началось с большекромого. Меня в этот раз направили в тему о размерах счастья. Одному, мол, для счастья нужно совсем немного. А у другого – рук не хватает, сколько счастья он хочет загрести. И я сразу вспомнила, что меня с детства разные старинные бабушки называли большекромой. То есть для полного счастья мне нужно объесться до отравления, что, кстати, и происходило, начиная с самого раннего возраста. В 4 года я объелась тортом «Прага» так, что мне по ошибке вырезали аппендицит. Папа, тогда еще юный хирург, очень переживал и перепоручил дочь другому хирургу. А потом еще больше переживал из-за размеров шва: «Я барышням всегда делаю крошечные шовчики, а у моей дочери – гигантский».
Но мы-то с вами знаем, что просто-напросто нельзя объедаться всем подряд, нельзя быть ненасытной, большекромой, а то зашьют потом суровыми нитками лопнувшее пузо!..
И вот в поисках этимологии слова «большекромый», мне неведомой, я отправилась в «Лексический атлас русских народных говоров» и просто тут же умерла от восторга.
В последнее время все периодически вопрошают у себя, друг у друга, у Вышнего, у Разума: «Что же вокруг происходит? За что же нам, мирному, сытому поколению, такой вот стресс пандемический, такой апокалипсис? Где же спасение в мире, потерявшем точку опоры?» А опора – в культуре. Есть культура, и есть мракобесие, необразованность, есть забвение культуры.

[Spoiler (click to open)]
Культура как палимпсест, когда по старому изображению наносится новое. Тогда старое – даже более выдающееся, более совершенное, более прекрасное – перекрывается новыми яркими изображениями или надписями. И все забывают про старое. А новое – оно не всегда обладает той необходимой глубиной и мудростью, что способны спасти и утешить.
Одной из безусловных красот и мудростей является народный язык. Почему мы вот, к примеру, сразу так все влюбились в роман Г. Яхиной «Зулейха открывает глаза»? А потому что начало романа полно этнографии, национальной татарской речи, мифологии, обрядов, преданий. Не из разряда «неоязычества», то есть модной неофитской потуги прийти к корням, а органично вплетенных специалистом-филологом в ткань повествования элементов народной культуры.
Я смакую эту древнюю культуру, чьи следы нахожу в языке, в народных промыслах, в деревянных клетях, в коромыслах, в самоварах, в лаптях, в душегреях. Просто мы очень мало знаем, позабыли, мало слушаем и слышим. Как бы это правильнее объяснить? Любим факт без атмосферы. Собираем большекромо новые и новые факты о том, к примеру, кто из великих бывал в нашем городе, что сказал, что сделал, чьи потомки где проживают. Дайте к ним прикоснуться, как к мощам: из какого дома пел Шаляпин, в каком доме ел посол, по какой улице прохаживался великий режиссер. Такая страсть к великим датам и великим событиям.
Охотимся за фактом, того и гляди лопнем и зашьют нас суровой ниткой, длинной, «слепых водить»… Но эти все приобщения к великому не греют и не спасают от страха, не отвлекают. А отвлекает только истинная красота. Истинная красота – она как речка, на нее смотришь и не устаешь. «Без клюди мы не люди»…
***
Как же мы прижимаемся к деревьям в лесу! Согласитесь, это не к памятникам, к башмакам великих притереться. И не к их великим именам. Я знаю недалеко от нового футбольного стадиона дуб старого Джолиона из «Саги о Форсайтах»! Если бы вы только там побывали – какое это дивное место! Недалеко от крошечного озерца, которое, слава богам, не растерзали и не застроили, зернышко изумрудное – это озерцо с утками.
Рядом с ним – дуб. В четыре моих обхвата. Заходишь под его крону – и наступает Счастье. Прижимаешься к корявой коре, щупаешь ее шершавость пальцами, глазами вбираешь желуди, совершеннейшее творение леса, и на глаза наворачиваются слёзы. От счастья, что ты пока есть в этом мире и дышишь его терпким древесным запахом. И ты вовсе не «бьешь баклуши». Ты проводишь ладонью по верхнему слою древесины, по тому слою, который скалывали, чтобы делать деревянную посуду, баклуша – молодой неотвердевший слой древесины…
Я вечерами ныряю, как в теплое море, в осенний лес. Какой же он пряный! Какой рыжий! Какой винный, если упасть на колени перед зарослями ежевики. И думаешь: где же тут «вересовка», мягкий слой у можжевельника, лежащий под корой? И абсолютно неважно, что не знаешь, где можжевельник, и абсолютно неважно, что не знаешь ремёсла, важно думать словами, за которыми стоит вековая народная культура…
После летней турбазы я придумала диету, состоящую из каши «Дружба» и солянки. Придумала – и всё. Все взрослые люди знают, что такой каши, как в столовке, дома никогда не получится. Каша «Дружба» столовская – просто песня. Само слово «каша» – милое-милейшее, доброе-добрейшее. Кашу варят на молоке. Молоко – еще один пласт культуры.
Кто знает, что такое жаркое лето в борских песках раскаленных, помнит, как постепенно накатывается вечер, ложится на Самарку речная прохлада, поднимается пар до яра, пахнет травами и коровьим навозом. На скамеечки перед воротами выбираются бабушки, тетеньки в платочках.
Из наших ворот тоже выходила баба Катя. Ноги многотрудные, задубевшие – в галошах, в грубых чулках в рубчик, на резинках. Рубаха длинная, на рубаху надеты юбка и кофта. Крест на шее болтается на белой бисерной ниточке. Косынка светленькая в меленький цветочек повязана поверх перекинутых седых косичек. Парочка зубов железных виднеются в доброй улыбке. Глаза серые, лучистые. Хворостина в руке. Вышла коз встречать.
Вот забренчали вдалеке колокольчики. Погнали стадо. Тетеньки и бабушки своих коровушек встречают. Коровушки бредут, вымя тяжелое покачивается. Рогами из стороны в сторону поводят. Усталые после жары и слепней с «казаками». Тиной пахнут, со своих бычьих стойл у речки насобирали. Стадо поменьше бежит, козочки. Баба Катя хворостиной своих загоняет в ворота. Уходит доить. А потом несет дойник с парным молоком в избу. Копошится под иконами, переливает, марлей накрывает. И мое мученье наступает: пить молоко.
Бестолковая, маленькая. Мама мне карамельки фруктовые пододвигает, чтобы хотя бы с ними выпивала свою кружку. А молоко, когда бычком пьешь, течет с уголков губ, усы белые делаются, бородкой Хо Ши Мина спускается струйка за шиворот, а остальное молоко – в кашник. Кашку варить. И кто не ел в детстве манную кашу на козьем молоке – тому очень повезло. Но и как же нам всем повезло, кто знает это детство у бабушки в деревне, с запахами Самарки и с коровушкиными лепешками на песчаных утоптанных горячих дорогах…
***
Когда мне давали задание писать про «мало счастья – много счастья», наверное, предполагалось, что хорошие – те люди, которым мало для счастья надо. Но человеческая натура так уж устроена, что думаешь: «Лишь бы дети не болели, это и есть счастье, больше ничего не нужно». Детки выздоравливают, и начинаешь рыдать, если тебя вдруг кто-то обидел. И в это мгновение забываешь подумать, что вот ты сам здоров, детки твои здоровы, так это же уже и есть счастье!
Но нет – хочется любви. Вот тебя полюбили, вот оно, счастье. Но ты начинаешь придумывать всякие сюжеты, которые еще не произошли, но могут произойти. Дорогая, остановись! Ты же только что говорила, что главное – не это. Большекромость – это наша жизнь. Это очень даже хорошо, когда хочется много всего. Только нельзя объедаться, иначе твой лопнувший животик зашьют суровой ниткой…
«В некоторых говорах парадное помещение называется горницей, оно отапливается печью-галанкой, в ней находится святой угол (божница/божничка), а вторая, проходная, комната с русской печью называется кухня, теплушка, прихожка/прихожая (например, в южнорусских говорах сс. Покровка Борского р-на, Малая Малышевка Кинельского р-на, и Украинка Большечерниговского р-на: дом был / сначала передняя / ну пъсматри / сколько там / адно памищения / уорница / щас зал нъзывается / щас пиришли на зал комнаты) или изба, задняя изба (например, в среднерусском окающем говоре с. Крепость Кондурча Шенталинского р-на, в среднерусских акающих говорах сс. Муранка Шигонского р-на, Утевка Нефтегорского р-на, Борское Борского р-на)» ***.
Так и было. Недавно на лекции по «Истории русской культуры Серебряного века» я рассказывала студентам про картину В. Серова «Девочка с персиками». Всё знаю, о чем нужно говорить: импрессионизм, Веруша Мамонтова, освещенная лучами света, про настроение всё знаю, про атмосферу картины всё знаю. Но ничего не могу поделать со своей собственной атмосферой и со своим собственным настроением от этой картины.
Дело в том, что в бабыкатиной избе на самом яру над Самаркой в Борском зимой жили в сенях козы. Там стояла древняя кровать с шишечками, на кровати – старые перины. На этих перинах зимовали козы. И когда в самую жару баба Катя летом накидывала над кроватью в сенях марлевый полог от мух, под пологом в перинах обитал затвердевший с зимы козий горох. Под полом кудахтали куры. Пахло сеном. Из сеней на кухню – в которой стояли русская печь и лавки, висел древний умывальник, – вела подбитая ватином тяжеленная дверь.
В печи баба Катя пекла «жаворонков». Другая мощная дверь вела в горницу. Там стояла голландка. В красном углу висели иконы с красными лампадками. Пахло ладаном. На стенах были развешаны фотографии с похоронами. Около кровати на стене висел ковер с оленями. Окна были засижены мухами. И посреди всего этого деревенского мира на стене висела вырезанная из журнала «Огонек» картина В. Серова «Девочка с персиками», тоже засиженная мухами. И я нисколечко всё детство не сомневалась, что на картине изображена девочка-соседка из огромной чувашской семьи. Палимпсест. На одном знаке культуры изображен другой знак культуры. Потому что деревенская бабушкинская одинокая повседневность – это тоже знак культуры. И вот эта культура в моем случае оказывается сильнее русского Серебряного века. И я, зажмурив глаза, торопясь, быстрее рассказываю студентам о живописи Серова. А в нос ударяют из глубин памяти парное козье молоко и вечерние запахи Самарки…
Не знаю, как вы, но я думаю о смерти. Если честно. Я думаю об этом по-взрослому, это и понятно: я стала взрослой. Просто смерть подкралась так близко, так напоминаемо бесконечно всеми этими тревожными, безжалостными сводками. А параллельно – читаю студентам лекцию об Оресте Адамовиче Кипренском. Так беспощадно при жизни обесцененном, вернее, недооцененном, ночующем под портиком собственного дома, обессиленно неспособному создать нечто подобное портретам «Е. Давыдова» или «А. Пушкина». Зачитываю грустную концовку главы о Кипренском кисти Н. Врангеля, о том, как капуцины следовали за гробом этого несчастного русского художника на чужбине в день трудящихся женщин.
И понимаю абсолютно ясно: величие после смерти не нужно. Человеку нужно при жизни быть счастливым, а не потом. Человеку при жизни нужно быть большекромо счастливым. Неприлично счастливым. Залпом выпить эту жизнь, бычком, как парное козье молоко.

* Доктор исторических наук, профессор Самарского университета.
** Клюдь – это красота. Бирюк – медведь. Ладливая – покладистая. Дранощёпина – та, на которой всё висит. Большекромый – ненасытный.
*** Баженова Т. Наименования построек в пределах традиционного комплекса крестьянского дома в самарских говорах.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 24 сентября 2020 года, № 18 (191)
Tags: Измерения Самары, Культура повседневности
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment