Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Category:

Собака Скобелевых

Михаил ПЕРЕПЕЛКИН *

Если честно признаться, над этим вопросом я начал размышлять почти тридцать лет назад, когда в первый раз в жизни увидел своего будущего научного руководителя – профессора Владислава Петровича СКОБЕЛЕВА. Помню, сразу возникло ощущение, что то, что видели в этот момент я и те, кто был рядом со мной, – далеко не весь Скобелев. Это всё равно как смотреть в телескоп на далекую планету и видеть только одну из очень многих ее сторон: вот сейчас она повернулась к тебе этой стороной, а сколько у нее этих сторон – сотни, тысячи?

Размышлял потом, когда работал над курсовыми и кандидатской и ходил к нему домой, в кабинет, где выросла добрая половина сегодняшней филологической Самары. И когда сидел в этом кабинете, думал примерно так: вот представьте, что вы – рояль. Представили? Хорошо. Теперь представьте, что у вас – сто клавиш (музыканты, извините: мой рояль – неправильный). Так вот, почему в разговоре с кем-то другим из этих ваших ста клавиш задействуются только десять, а когда вы пытаетесь привести в движение одиннадцатую, эти попытки наталкиваются на сопротивление? А вот здесь, в этом кабинете, вдруг понимаешь, что клавиш в тебе не сто, а как минимум тысяча! Сам о них не знаешь, не догадываешься, а вот он знает и умеет извлечь из них звуки, которые потом, много лет спустя, могут стать чем-то большим. Так в чем же дело, где собака зарыта?
Увы, Владислав Петрович ушел от нас слишком рано и внезапно: воспоминаний не написал и ни с кем не попрощался – просто уехал в командировку в феврале 2004-го. В ноябре этого года ему исполнилось бы девяносто. Но уже много лет, говоря о его юбилейных и неюбилейных датах, мы прибавляем к ним это самое «бы».
Загадка же никуда не делась – она и сегодня со мной, и не разгадать, но приблизиться к ее разгадке всем, кто в этом заинтересован, к счастью, помогает вот уже четвертая мемуарная книга младшего брата В. П. Скобелева – «Олежи», как он любовно называл его, Олега Петровича Скобелева.

[Spoiler (click to open)]
Первая из этих книг была написана вскоре после того февраля и называлась «Мой брат Владя». Должен признаться, что для многих из тех, кто знал Владислава Петровича и сожалел о его кончине, эта тоненькая книжечка стала добрым утешением: на каждой ее странице любимый нами Владислав Петрович снова становился живым и был сначала шаловливым мальчуганом, потом – искрометным юношей, отцом семейства и большим ученым с генеральской фамилией и характером бравого солдата Швейка. Вслед появилась и целая серия: «Что в памяти моей», «Что в памяти моей – 2» и вот теперь, совсем недавно, – «Что в памяти моей – 3».
Эту книгу я получил в подарок от ее автора минувшим летом и сразу же прочитал от корки до корки. Читал дома, в трамваях, в перерывах между другими делами. Возвращаясь домой, зачитывал отдельные эпизоды жене и сыну – было очень жаль владеть такой роскошью в одиночку, хотелось поделиться с близкими, – так что сегодня мы уже взяли на вооружение целый ряд речевых оборотов, которые активно внедряем в семейный дискурс, делающийся от этих оборотов глубже и разноцветнее. Наверное, недели две после прочтения этой книги я ловил себя на мысли, что почти каждую фразу начинал так: «Вот как пишет в своей книге Олег Петрович», а некоторые процитированные на ее страницах стихи – выучил наизусть.

Институт: об учебе, но в основном о том, что вне учебы

Новая книга состоит из трех частей, и первая – про институтские годы, «об учебе, но в основном о том, что вне». Пересказывать интересный текст – дело неблагодарное, и я этого делать не буду, но пару эпизодов прореферирую, как делал это дома за семейными обедами.
Вот, например, как пишет Олег Петрович Скобелев в открывающем книгу параграфе про места, находящиеся неподалеку от моей (а отчасти – и его тоже) «малой родины» – «убогой, затерявшейся в степи деревушки Колдыбанского района Куйбышевской области»: «Уже вечереет, темнеет. Вросшая в землю изба для ночлега. Вокруг пустота, ни людей, ни деревьев. В избе темно и душно, нет электрического освещения, но невероятное множество сонных мух, они садятся на лицо, лезут в рот, нос и уши, не давая возможности заснуть. Я, прихватив с собой старый (довоенного производства) плащ, вышел из дома и в абсолютной темноте побрел подальше от избы в сторону неясных очертаний какой-то растительности. И, действительно, это оказались какие-то кустики в окружении высокой и подсохшей на жаре травы. Я расстелил плащ, лег на него и мгновенно заснул, а, проснувшись утром и оглянувшись, понял, что эту ночь я провел на деревенском кладбище, а спал я между двумя могилами».
Задержимся возле этих двух могил на деревенском кладбище и подумаем, о чем способен рассказать этот эпизод внимательному читателю. Мне кажется – о многом. О замечательных способностях рассказчика как в сюжетологии, так и в области ее кумы, нарратологии. Для непосвященных поясню: первая – это про что, вторая – каким образом. С одной стороны – герои, события, время и пространство, с другой – точки зрения, взаимоотношения, взаимодействие, композиция, субъекты высказывания…
Вот и здесь: крохотная сценка, пройти мимо которой проще простого, но наш автор – не проходит, делая ее сценкой про время, про себя в этом времени и про свое этого времени восприятие. Это во-первых. А есть и «во-вторых», и «в-третьих».
Во-вторых – неподражаемая скобелевская подробность, внимание к мелочам (помните, старый плащ «довоенного производства»?), из которых создается целое, и замечательное умение остранять повествование. «Остранять» – это, как говорил Шкловский, видеть привычное как в первый раз увиденное, удивляться необычности обыденного.
Помню, как в свое время брат автора книги потряс третьекурсников филфака, в общем-то, очевидной истиной: «Ну, Гефсимания – это такое дачное место под Иерусалимом, вроде нашего Студеного оврага». Вот это и есть остранение, и в рассказе О. П. Скобелева о «ночи на кладбище», да и в целом в книге, его – пруд пруди.
В-третьих – ирония. На мой взгляд, именно она – главная героиня книги. Когда-то ирония казалась мне малообязательным литературным приемом, которым кто-то пользуется, а кто-то – нет, на что тоже имеет право. Потом я понял, что ирония – это совсем не только литература и далеко не прием. Ирония – это умение сохранить здравый смысл почти в любой ситуации, это иммунитет от получения удовольствия от того, что ты можешь лизать руку тирану, и от того, чтобы самому превратиться в маленького тиранчика в окружении тех, кто уже тянется своими губами к твоей руке.
До сих пор в самарской преподавательской среде живет анекдот про В. П. Скобелева. Государственный экзамен в педагогическом институте: красная скатерть на столе, белые лица экзаменующихся. И вдруг он, председатель государственной экзаменационной комиссии, называет своими словами то, что старательно-стыдливо обходит в своем ответе студент или студентка. Слово короткое, из четырех букв, первая «ж». Догадались? «Владислав Петрович! – испуганно отреагировала на это дама из комиссии. – Нет такого слова в русском языке!» – «Странно, – невозмутимо включился в игру Скобелев. – Ж… есть, а слова нет».
Вот об этом анекдоте я и вспомнил, читая историю про «ночь на кладбище». А еще – про «баба, на тебе три рубля – отрежь корове сиськи!», про Эрика на тракторе и про «антипартийную группу» в доме колхозника Пахома, и про многое другое, включая «случайные встречи с неслучайным финалом» и «банный день Баболи», ставший началом отсчета. Отсчета чего? Не скажу! Ищите книжку и читайте, а я пока буду дразнить вас дальше!

После института: немного о работе, а в основном о том, что вне ее

Но сначала – еще один, почти не относящийся к делу, мемуар. Олег Петрович меня за него простит, ибо знает, как я его люблю, но не меньше люблю и фамилию, которую он носит и которая для меня гораздо больше, чем просто фамилия, – мера вещей.
Как-то тысячу лет назад, еще в аспирантуре, я тяжело и неприятно заболел и почти на полгода или около того вывалился из рабочего процесса. Переживал страшно – просто не представлял, как буду смотреть в глаза научному руководителю. Когда пришел в себя, собрался с духом и решил позвонить – покаяться. Подошел к автомату, поднял трубку, положил монету. Владислава Петровича не было дома, и к телефону подошла Нелли Борисовна. Чтобы не показаться невежливым, я начал было объяснять, кто я такой и почему беспокою. «Мишенька! – услышал я немедленно после того, как назвал себя. – Как ваше здоровье, как вы себя чувствуете? О работе даже не переживайте – всё образуется, всё успеете. Работа не главное, главное – здоровье. Вы где? Приходите к нам – Владик сейчас вернется, он будет очень рад!..» Вот это я и называю «мерой вещей» и стараюсь, насколько научился, этой же мерой мерить.
И снова к книге, в которой про нее, эту самую меру, замечательно сказано. Она – главная героиня второй ее части, другие, неглавные герои которой – Александр Абрамович Болтянский, Артур Юзефович Хайкин, Борис Фёдорович Заволокин, Пётр Львович Монастырский... Разумеется, это я их называю «Абрамовичами» и «Фёдоровичами», потому что язык не поворачивается назвать их иначе даже здесь, на какой угодно дистанции, а для автора книги они – Боря, Саня. Может быть, кроме разве что Петра Львовича, который – глыба. Но, между прочим, как следует из одного из рассказов О. П. Скобелева, эта глыба тоже прекрасно знала все слова русского языка, включая то самое, оказавшееся под подозрением у гаковской комиссии. И не только знала, но и прекрасно этим словом пользовалась – в поэтических целях.
Вот, собственно, это и было тем, что автор книги назвал словами «вне работы» – приятельские розыгрыши, Городской Молодежный Клуб, театр, дружеские дивертисменты, стихотворные и разные другие пожелания «брата Влади»:
Тень находит на плетень,
Бьют часы на башенке…
Наступил рожденья день
Луковой Наташеньки.
Инка Нинке говорит:
«Воздадим ей почести!»
А у нас душа горит –
Очень выпить хочется.
«Вне работы» была целая жизнь, которая, выражаясь высоким слогом, была борьбой за свободу и человеческое достоинство в условиях тоталитарного государства, и в ней-то формировалась та самая мера вещей, о которой говорилось выше.

В основном о работе, преимущественно преподавательской,
и немного дивертисментов

Так называется третья часть книги: местами серьезная и даже драматическая, местами – всё такая же ироничная и праздничная, сопровождающаяся невеселыми раздумьями и окрашенная поэзией дружбы.
О ней-то, о поэзии, мы и поговорим, но прежде процитируем фрагмент из дружеского послания М. А. Кораблина под красноречивым названием «Собаке Скобелева». У этой собаки – своя история, а начинается послание так: «Ну что же, псина, дай мне тоже лапу… На счастье… Я всегда тебя любил». Далее субъект лирического высказывания утешает адресата, взволнованного фактом долгого отсутствия «большого ученого» и «педагога», и предпринимает ряд безуспешных попыток «собачий мир… понять»:
Олег Петрович, скажешь, нам бы с Вами
Присесть, где потеплее, и поговорить,
Нередко Вы меня по шерсти вот трепали,
А я всё думаю, как дальше жить…
А на посошок – следующее восклицание:
И, выйдя на Самарскую дорогу,
Наполнен чувствами, как утренний трамвай,
Он скажет: «Знаешь, сука, слава богу,
Ты в сердце Скобелева разбудила май!»
Пожалуй, где-то вот здесь и зарыта собака – и Олега Петровича Скобелева, и тех, кто его окружал и окружает, кто был с ним все эти годы, оставшиеся в его памяти, но так и не ставшие годами самолюбования и обронзовения, которое часто означает просто отрыв от реальности. Нет, Олег Петрович Скобелев от реальности не отрывался и не отрывается ни на одно мгновение – он внимательно в нее всматривается и запоминает, чтобы потом эпически от нее дистанцироваться и иронически признаться ей в любви.

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета, старший научный сотрудник Самарского литературного музея имени М. Горького.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 10 сентября 2020 года, № 17 (190)
Tags: История Самары, Культура Самары
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment