Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Categories:

Химера реализма

Анна СИНИЦКАЯ *
Рисунок Сергея САВИНА


Лет семь назад в стенах самарского, тогда еще классического университета (увы, настало время ностальгировать) проходило странное мероприятие: круглый стол «Реалистический текст: генезис и прагматика». Философы, филологи и антропологи разбирались в родимых пятнах привычных эстетических категорий.

Тема вроде бы замшелая. Ан нет, потом обнаружилось, что в эти же годы похожие дискуссии просто девятым валом прокатились по академическому пространству: круглый стол об иллюзии объективности, семинары о наивном искусстве и эпохе постправды, о политическом реализме и о многом другом.
Реализм – наше всё. Едва ли не каждая кафедра литературы в любом столичном или провинциальном университете непременно выпускала сборник, который назывался как-нибудь так: «Поэтика реализма» или «Реализм в зарубежной литературе». Как правило, подразумевалась картина мира, в котором довлеет социальность, и авторы разных «реализмов» обязательно представляли именно ее, хотя и по-разному. Как печать соцреализма была обязательной для произведений советской литературы, так и произведения других эпох могли получить легитимность именно через реалистичность.

[Spoiler (click to open)]
Но правда текста подозрительно легко становится правдой жизни. Помните, у Вячеслава Пьецуха в «Новой московской философии»? «Датчане своего Кьеркегора сто лет не читали, французам Стендаль, пока не помер, был не указ, а у нас какой-нибудь саратовский учитель из поповичей напишет, что ради будущего нации хорошо было бы выучиться спать на гвоздях, и половина страны начинает спать на гвоздях».
Требование, чтобы жизнь соответствовала некоему идеалу, установка на ее пересоздание оказались заложены в генах русской литературы. В этом смысле, например, Гоголь предстает подлинным отцом соцреализма: реальность должна стать «строительным материалом» для творческого проекта, в котором участвуют, ни много ни мало, все вокруг. Вся жизнь должна стать утопическим произведением. Такое разрастание текста, по сути, и погубило автора.
Вы скажете: мир реалистического произведения кажется гораздо более уютным и привлекательным. Потому что он выражает некое доверие к миру в его привычных очертаниях, любование вещью, ее основательностью, зримостью и ощутимостью во времени. Но именно в таком качестве реализм может быть весьма агрессивен. Не случайно диктаторы всех времен и народов так ненавидят художников, которые рисуют небо не голубым, а серо-буро-малиновым.
Тема реалистического искусства оказывается весьма болезненной, может быть, потому, что слишком долгое время оно воспринималось золотым ключиком для всего и от всего. Впрочем, стоило бы использовать другой сказочный образ: холст с нарисованным очагом, который выглядит «как настоящий».
И вдруг выяснилось, что границы реализма легко расплываются, и это якобы самое главное и правильное направление: искусственно созданный конструкт, за которым – пустота. Собственно, пустота эта обнаружилась уже благодаря дискуссии вокруг книги Роже Гароди «Реализм без берегов». Вышедшая в Советском Союзе небольшим тиражом в 1966 году, книга наделала много шума, ее активно шельмовали в журнале «Вопросы литературы». Почти одновременно появилась знаменитая статья Абрама Терца о соцреалистическом реализме.
Любопытный Буратино протыкает нарисованный очаг носом и проваливается в метафизическую дыру. Ткань социального мира прорастает фантастикой.
Многие писатели-«реалисты», разумеется, и не подозревали, что они реалисты. То, как о том же Бальзаке рассказывали в советских вузах, мягко говоря, не соответствует действительности. На самом-то деле он – абсолютно романтический автор, и его «Человеческая комедия» – это сложно выстроенная многоуровневая сказочная конструкция. Автор ставит двоякий эксперимент: как сказочные схемы могут развертываться в реальности. И наоборот: реальность получает сказочную проекцию, хотя и гремит сигналами-погремушками достоверности.
Ролан Барт в статье «Эффект реальности» пишет о барометре, который висит над камином у мадам Бовари, и задается вопросом: зачем нужен этот предмет? Ведь он не играет никакой роли в фабуле, почему автору так важно его описывать? А потому что он создает тот самый эффект соприсутствия, и читатель думает: надо же, и у меня тоже такой барометр есть… Вот старые фотографии, а вот – трещина на столешнице, а вот – осенний лист, который кружится в воздухе, и мы видим прожилки на нем…
Есть что-то, что делает текст правдоподобным независимо от реальности самих ситуаций. Неуловимое качество достоверности, которое выражается в деталях.
Перечитывая классику, мы можем обратить внимание именно на достоверность детали, которую можно спроецировать на свой опыт. И тогда окажется, что в «Войне и мире» главное – не велеречивые авторские рассуждения о философии истории, а сцены, подобные той, когда Пьер приходит к умирающему отцу, а тут слуга ему и говорит: «Они хотят на бочок повернуться».
Композитор и музыкант-философ Андрей Волконский посвятил реализму несколько страниц книги «Партитура жизни». Оказывается, реализм в музыке – страшная вещь: он ограничивает фантазию. Ну что интересного в мелодии, в которой легко узнаются плеск морских волн или танцы гномов? Прямая иллюстрация не ценится высоко.
В живописи играть сдвигом рамок «реальное/«сделанное» оказалось еще легче.
В классическом пейзаже использовались так называемые стаффажные фигурки – маленькое изображение человека, помещенное в пейзаж. Если этих фигур нет, то изображение свободно от человеческого взгляда и переживания. Казалось бы, незначительная деталь, не второстепенная, а вообще малозначительная, чисто декоративная. Но стоит поместить такую фигурку в картину – и весь пейзаж получает совсем особый смысл. Он становится очеловеченным и приближенным к нам. Правдоподобным.
Так маленькая фигурка, которая заглядывает в обрыв, помогает понять зрителю, насколько он глубокий. Или вот: мостик, в глубине – фигурка девушки; и вы чувствуете, что вы уже там, вам осталось сделать только один шаг, вы уже ощущаете под ногой этот мостик.
Вот мы смотрим на полотна Ивана Шишкина. «Утро в сосновом лесу», «Рожь»… Отшлифованные многочисленными взглядами, истертые школьными «сочинениями по картине», эти изображения давно стали неотъемлемой частью нашего – не просто созерцания, а быта. Растиражированные в многочисленных репродукциях, эти сюжеты примелькались, как конфетные обертки. Не случайно книга Александра Гениса о самых знаменитых картинах русских художников называется «Фантики»: яркое, но банально-пошлое. Как, впрочем, и какой-нибудь шоколад «Сказки Пушкина». Выхолощенная смысловая оболочка великого сюжета. Декоративная деталь интерьера…
Объемное изображение потеряло глубину, и мы скользим по поверхности красивой картинки. Однако почему-то именно она, эта картинка, считается вершиной реалистического искусства.
«Шишкин? Полно вам, какой же он реалист!» – как-то в Третьяковке я случайно подслушала комментарий искусствоведа, который с жаром рассказывал своей собеседнице о том, что великий живописец на самом деле приходил в лес с пилой и топором и… специально конструировал «кадр», который потом изображал. Причем, как отмечают некоторые ехидные критики, у Шишкина запросто могут в пределах одного такого «кадра» одновременно встречаться растения и цветы, которые в природе – в реальности – цветут в разное время года, а на живописных полотнах эти времена года совмещены.
Мы видим мир, который как бы вырезан из повседневности, кажется самой жизнью. Но он очень жестко организован и не менее искусственен, чем самая фантастическая картина. Все эти заросшие пруды и мельницы, лесная дорога в полдень и чертополох на краю обрыва, старый бабушкин сад, баба с ведрами, поваленные стволы в лесу и грачи, которые прилетели, – строго организованное по всем правилам риторики пространство, притворяющееся живой жизнью.
Это потом уже импрессионисты вообще ликвидируют точку зрения, и мир предстанет неуловимо изменчивым. А на полотнах реалистов – вполне четкая, узнаваемая «как бы реальность», но коварная и обманчивая.
Нас приглашают в мир выдуманный, но мир этот умело маскируется под повседневную реальность. Реализм не то чтобы полностью отменяет рамки и границы вымышленного, он начинает играть в исчезновение этих рамок. Когда они раздвигаются до бесконечности – это первый шаг к тотальной виртуализации. Вы не стоите перед обрамленным изображением-«окном», а вы уже шагнули в него.
Реализм сам по себе до сих пор продолжает тревожить умы. Удивительная ловушка, в которую с охотой стремятся попасть и критики, и писатели. Хотя подавляющее количество сюжетов живет по законам романтического искусства, и достоверность в них – те самые «погремушки реального», которые, как у Бальзака, служат совсем другим задачам.
Огромный мир фантастических произведений оказался более востребован у читателя – и не только российского. Невероятное пристрастие к подробностям – вот что делает текст достоверным. Этот секрет, кажется, открыли еще художники натурализма, но потом с успехом использовали авторы так называемой массовой литературы. Впрочем, такая ли она массовая?
Любовные романы и детективы, героическое фэнтези и фэнтези «боевое», «научное» (да-да, представьте себе, есть и такое жанровое направление, и попробуй автор отступить от точности научного сюжета!). Миры, в которых с невероятной тщательностью проработаны сюжетные хитросплетения, подробности, обстоятельства, детали, которые неискушенному читателю и не запомнить.
И читаются такие книги как очень «жизненные», то есть отвечающие ожиданиям читателей. А чтобы текст жил в визуальном измерении, будь то графический роман, комиксы или иллюстрации, надо долго работать с внешним видом персонажа, его пластикой, одеждой и т. д. Сцены битв нельзя взять просто из головы. Описание придуманного мира – начиная от флоры и фауны и заканчивая бытовыми деталями – должно быть убедительным.
Нет ничего более искусственного и фантастического, чем реализм. Нет ничего более реального, чем фантастика. Те, кто знаком с практикой сочинения фанфиков – «любительских» версий, дописываний и переписываний известных сюжетов, – знают о практике бета-ридерства. Бета-ридер – это помощник сочинителя, редактор на добровольных началах. И вот вы сочиняете историю, ну скажем, продолжение викторианского романа. И вам профессиональные читатели указывают, что и как надо исправить: так ли выглядели на самом деле кресло или шкаф той эпохи, какой свет у газового фонаря и можно ли выкурить сигару за полчаса.
Сетевое читательское сотворчество, свободное соавторство, то самое, о котором мечтал Гоголь. Только без желания переделать мир по идеальным лекалам.
Так реализм, играя рамками и границами, оказывается машиной виртуализации, и компьютерные игры – всего лишь его логическое продолжение.

* Кандидат филологических наук, ведущий библиограф СМИБС.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 10 сентября 2020 года, № 17 (190)
Tags: Литература
Subscribe

  • Как в Самару приезжала КГБ и что из этого вышло

    Рубрика: Наталья Эскина. Неопубликованное Наталья ЭСКИНА Фото из архива Сергея ОСЬМАЧКИНА «Докатилась Наталья Анатольевна! –…

  • След кровавый

    Михаил ПЕРЕПЕЛКИН * Чувствовать себя внутри художественного произведения прикольно и весело. Даже если оно, это произведение, обогнало тебя…

  • Всё и сразу

    Ксения ГАРАНИНА * Фото Алёны АБРОСЬКИНОЙ С 7 по 20 июня на 2-й очереди самарской набережной прошел самый масштабный…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment