Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Categories:

Звуки из воздуха

Сказка о добром молодце Термене и его гуслях-самогудах

Дмитрий ДЯТЛОВ *

– Скажите государю, что у англичан ружья кирпичом не чистят: пусть чтобы и у нас не чистили, а то, храни Бог войны, они стрелять не годятся. – И с этою верностью левша перекрестился и помер.
Николай Лесков. Сказ о тульском косом Левше и о стальной блохе

Не из Тулы был Лев Сергеевич ТЕРМЕН, не был он косым, да и стальную блоху не подковывал: никому это было не нужно. Но сделал и изобрел он много чего другого: одну из первых в мире телевизионных установок смастерил – дальновидением назвал; охранную сигнализацию для банков соорудил (тюрьмы тоже лицензию приобрели); уникальную систему секретной прослушки «Буран» поставил кому надо (не забывай, где живешь). Работал над изобретениями в области гидроакустики и криминалистики, создавал системы распознавания речи и… да простому-то человеку и не упомнить всего.
В последних своих разговорах всерьез говорил о том, что в лабораторных условиях испытал способы омоложения человека и даже думал, как воскрешать умерших. Правда ль, нет ли, Бог весть – человек ведь уже был пожилой, за девяносто. Но от его слов всяк придет в состояние некоторого замешательства: видно ведь, что человек не заговаривается. Да и вся его жизнь полна столь удивительными открытиями, что невольно веришь…
Не из Тулы был Лев Сергеевич, а из самого настоящего из Санкт-Петербурга, да и рода был не простого, не чета лесковскому Левше. Из роду-племени он был французского – и по матушке, и по батюшке. А род тот насчитывал не одну сотню лет, даже и в XIV веке жили в стороне басурманской люди под прозванием Термены.
Родители души не чаяли, всё делали для малолетнего Льва Сергеевича. И музыке учили, и в гимназию водили, виолончельного учителя домой звали и мелкоскоп прямо в детской установили. Православные люди были, хоть и с гугенотскими корнями, посему и жизнью сильно интересовались: даже физическую лабораторию в своей городской квартире оборудовали, а трубу-телескоп через форточку в небо вперили. И всё это для первенца…

Лев Термен исполняет музыкальные произведения на изобретенном им инструменте

[Spoiler (click to open)]
Не зря виолончельный гувернер ходил домой, поступил наш Лев Сергеевич в консерваторию. Не успел ее окончить, как загремела первая империалистическая, и оказался его благородие на военной службе. Тогдашние начальники знали о талантах Термена, ведь тот в гости к самому профессору А. Ф. Иоффе хаживал, и не только чай пить, а и разговоры разговаривать. Разговоры те были всё о жизни, то есть о физике.
И оказался наш вольноопределяющийся в главной радиолаборатории-станции страны. А была она в Царском Селе, да и где же ей быть, как не там, – Россия ведь в ту пору царская еще была. Ну, царская она была недолго, а стала красная, то есть советская. Но ученым людям это было безразлично, они ведь все равно что блаженные: дай только в свои игрушки поиграть.
Играл Термен под водительством профессора Иоффе в Петроградском физико-техническом институте и доигрался… Стал слушать звуки, что от электричества идут. А звуки разные: и тонкие, и толстые, и грозные, и нежные – из-под металлических пластин конденсатора так и текут, так и поют, виолончельную душу младого физика волнуют. Стал себя Термен успокаивать да увещевать: мало ли звуков вокруг? Даже водицы серебряной с ионами испил, а волнение все не уходит. Задумался он глубоко, закручинился – буйную свою умную голову на вздыбленную грудь уронил.
Но недолго думал Термен, мысли в его голове всегда быстро вертелись и все, что ни на есть, к делу приспосабливали. Взял два железных прута, один согнул, другой так оставил, в ящик их приспособил, к пластинам-конденсаторам прислонил и тоненькими проводочками сдружил. Потом, благословясь, ток электрический пустил. Потекло электричество, а Термен, осмелев, взял и поднес обе руки к ящику да к прутам железным. Вдруг что-то запело, да так душевно, что хоть плачь. Словно мать-земля, сомкнув уста, поведала о своих печалях да радостях, надеждах да скорбях.
Взыграла виолончельная душа младого искусителя природы, и стал он прилаживаться так и эдак к ящику да прутам железным. Может, что поинтересней соорудить, не всё стоны слушать? Стал Термен руками двигать – то так, то эдак – и вдруг смекнул: ящик-то этот, хоть и с железными прутами, он как виолончель, только интереснее. Смычка не нужно. Знай руками води вверх-вниз, туда-сюда. А звуки-то какие разные: одни соловьем заливаются, другие аки бизон ревут.
Вытянул Термен обе руки, да так на вытянутых руках и понес профессору ящик, радоваться, стало быть, вместе. Профессор хоть и ученый гений был, но практического ума оказался человек. Говорит: «Ленину неси!»
Не спужался такого дела Термен, понес Ленину свою игрушку. А тому не до игрушек было: он сидел да всё о людях думал, об их темноте горевал, ну и план ГОЭЛРО вынашивал (старики помнят).
Приводят к нему Термена с ящиком. А вокруг соратники в революционной борьбе за дело пролетариата толкаются. Каждый хочет в первый ряд, поближе к вождю стать. А Ленин так хитро прищурился и говорит: «А может этот ваш ящик Жавогонка Глинки сыгхать?»
Термен смелый был, хоть и физик, молодой такой, красивый – глаза горят. Схватил он вождя мирового пролетариата за обе руки. Стража так и вскинулась. А Ильич спокойно: «Не волнуйтесь, товагищи». И обе длани послушно пред ящиком распростер. Термен ловкий, хоть и физик, взял руки тирана и давай ими водить туда-сюда.
«Получилось, получилось!» – забегал по кабинету Ильич, ручки радостно потирает, смеется: «Вы, батенька, теперь поедете в Сибирь, пиагить мой план ГОЭЛРО, заодно и себе хайп словите!» И велел выдать Термену бумажонку, что, дескать, везде и всюду «не сметь чинить препятствия предъявителю сего – виолончелисту, физику и моему товагищу».
Тут вышел вперед усач и пыхтит трубкой (тоже смелый какой): а чем палезно ваше изабретение партии и саветскаму народу? Обмотал шарфом руку и крадется к ящику, а оттуда как засвистит да заухает, словно леший в лесу. Ильич аж завизжал от радости: «А, Коба, физики не знаешь?!»
Тот зыркнул так глазами по-звериному и затаился до времени, про Сибирь по-своему подумал. Ну, Сибирь не Сибирь, всему свое время. А оказался наш молодой повеса-физик со своим чудо-ящиком в странах полуденных: то в Гранд-опера выступает, то в Альберт-холле, а то и на стадионе в столице тевтонской.
Стоит за кулисами, поздравления принимает. Вдруг видит, всех толкая (смелый тоже такой), пробирается к нему физик, ну и, куда же без этого, музыкант с заморской фамилией Эйнштейн. «Здравствуй, – говорит, – Лев! Я – Альберт, будем дружить? Приезжай ко мне в Нью-Йорк, там тебе будет лучше!»
И стал Альберт тот в разных междоусобных разговорах сказывать про музыку, что прям из воздуха является, про гармонию сфер и всякое такое. Ну, голос он имел зычный и повадку солидную, послушались его за океаном, позвали Льва Сергеевича в город Нью-Йорк и сразу ввели в клуб буржуинов-миллионщиков. А он знай руками над своим ящиком водит, звуки волшебные на невинных людей пускает, а те и рады – в самом Карнеги-холле ему рукоплещут.
А в Кремле да на Москве-реке борцы за дело пролетариата думают, как терменовскую голову если не срубить, то на благо всемирной революции использовать. И надумали послать к нему людей серых, вежливых. Недолго плыли через море-окиян те люди серые, прибыли на Манхэттен – и сразу ко Льву Сергеевичу. Вежливо ему, но настойчиво говорят (смелые такие): «Послужи-ка, добрый молодец, службу Родине, не то, добрый молодец, не сносить тебе головы своей, пусть и очень умной. Хоть и вежливы мы, серые, но уж больно руки наши длинные». И руками к Термену тянутся.
Хотел было он электричество пустить, всякими волнами да полями охмурить незваных гостей, да вдруг увидал, что родные ведь они, хоть и серые. «Ладно, заходите, – говорит, – действуйте». То ли спужался он, хоть и физик был, толь и впрямь думу надумал – служить Родине, служить Красной. Чужая душа – потемки, говорят…
И поселились у Льва Сергеевича серые, из больших окон его дома манхэттенского смотрят, то с шестого этажа, то с пятого. Ну да Бог с ними, с серыми, это их дело – дело вежливое. А Термен все со своим ящиком ходит, звуки музыкальные всем играет. В доме устроил танцы разные, благозвучию всех учит, к музыкальному своему ящику приручает. Кампании всякие рады-радешеньки изобретения его скупать: то золото им от грабителей охранять надо, то заключенных в тюрьме блюсти. Везде Термен со своей головой нужен, всюду придумает что-нибудь свое – интересное…
И тут встречает он Дюймовочку, девочку Клару: петербурженку, ученицу самого Леопольда Ауэра. Хрупкая была, хоть и музыкальная девочка, не могла забыть голода петроградского и как скрипку роняла из рук своих. Термен говорит ей: «Не надо скрипицу, да и смычок забудь… Твоими ручками, твоими тонкими ты будешь звуки лить прям из воздуха и будешь петь всегда волшебным голосом!» Так случилось враз, что и любовь пришла, и песня новая.
Стал Термен обучать Дюймовочку своим секретам: как извлекать волшебные звуки из электрического ящика; сам же смотрит на нее да любуется. Любуется и думает: что бы такое невиданное подарить к ее осьмнадцатилетию?
Не Термен был бы он, если б не придумал. Посадил Дюймовочку в двухсестную карету на механической тяге и стал возить-гулять по городу Нью-Йорку, а тем временем умельцы по его приказу вертят-крутят что-то в его доме на Манхэттене. Приезжают, а там торт стоит праздничный. Подошла к нему Дюймовочка, закрутился торт как бы сам собой, и зажглись на нем свечи ясные, а числом осьмнадцать.
Удивилась она, рассмеялася, подошла к чуду-ящику и запела гласом звуки чудные. Скажем здесь мимоходом, что всю жизнь свою Клара Рейзенберг посвятила звукам тем, звукам искренним, до сердец людей проникающим.
Между тем все чудил-кудесничал со своей Дюймовочкой молодой Термен Лев Сергеевич, пока не пришла пора им расстатися. Перестала быть Клара Рейзенберг той Дюймовочкой, что встречала смехом звонким музыкальный звук чуда-ящика, обженил ее молодой купец-бизнесмен Рокмор.
Затужил Термен Лев Сергеевич. Горевал, правда, он не десять лет, стал придумывать штуки новые, изобрел для нужд людей всяки разности. Да и музыку не забыл в тот час: «ритмикон», «терпситон», «терменвокс» сослужили службу верную и добыли ему танцовщицу черную, танцовщицу любую его молодой душе, душе странника. И берет ее к себе в дом на Манхэттене, молодой женой нарекает здесь, а зовут чернокожую ту свет Лавинией…
Ну, что вы скажете: дикари ль они – весь этот клуб миллионщиков вкупе с Джон-Рокфеллером, Эйзенхауэром, Чарли Чаплином да Менухиным?! Отвернулись все, да и друг Эйнштейн нос не кажет в дом. Все обиделись, не хотят с чернокожею за одним столом сидеть, преломлять хлебы, да в вино макать. А Термен-то наш Лев Сергеевич, он плевать хотел в сегрегацию, с молодой женой танцевал и пел почти целый год. «Терпситон» крутил, «ритмикон» включал чуть не кажный день, электричества было вдосталь ведь. Но недолго жил с молодой женой – танцовщицею своей чернокожею, не всю жизнь счастье длилося. А пришел черный день, полосу принес несчастливую, когда в доме вновь появилися люди серые, люди в галстуках…
Пришли и говорят вежливо так: «Собирайте вещи и поедем до дому, там нужно кое-что поправить, что-нибудь придумать. Где родился, там и сгодился». Ну и прочее. Термен: «А жена?» Они (смелые такие, уверенные): «Жена позже приедет». А Лавиния на своем, на негритянском как заплачет: «Оставьте его, он не хочет идти с вами!» Ну, негритянского они не поняли и вежливо прикрыли за собой и Терменом парадную дверь.
На том парадная жизнь со всякими двухсестными кадиллаками, огромадными бюстрами да кроватями с валдахинами закончилась. Впереди ждала родина-мать.
Встреча была суровой, а разговор неспешным. Следователь говорил: «Нам электричество нужно, чтобы предателей казнить, а не музыку всякую играть». Термен был человек умный, хоть и физик, – сразу понял, что лесоповал лучше, чем маленькая дырка во лбу, и согласился со всем, что ему предложили. Оговорил себя, признался в коварном умышлении на товарища Кирова и поехал на семь лет в Сибирь руду копать, лес валить, золото мыть.
Нет худа без добра, вскоре подобралась хорошая компания: Андрей Туполев, Сергей Королев да Лев Термен. Пригнали их в «шаражку», поставили аки трех богатырей в чистом поле и велели беспилотник придумывать. Придумали, конечно, богатыри ведь! А тут и Ялта подоспела, конференция победителей. Вспомнили про Термена, как он еще в двадцатые показывал на экране Сталина, по Кремлю бредущего, а товарищи Ворошилов, Тухачевский да Буденный (смелые такие) глядели, тряслись от страха и думали, как бы спрятать «дальновизор» тот.
Так вот. Ялта, значит. 1945 год. Привезли з/к Термена в казенный дом, спросили: «Можешь сделать так, чтоб мы слышали, что американцы в своем представительстве говорят?» А Лев Сергеевич рад всякому делу, особенно тому, что позаковыристей: «Что ж, говорит, дело нехитрое – чужие разговоры слушать».
Назвался груздем – полезай в кузов. Долго ли, коротко ли, придумал Термен беспроводной «жучок», да еще и без всякого питания. Жучок такой козявочный, что вот-вот потеряется. А серые-то торопятся, трясут Термена за грудки – вынь да положь: как втюхать партнерам «жучок»?
Устали трясти, сами придумали: устроили в дипмиссии пожар и кричат: «Пусти! Тушить едем!» Среди партнеров тоже сероватые были, вежливых не пустили, с пожаром справились сами и так неспешно кругом смотрят, что еще большевики придумают. Ну а те веселые, прям как черти. Давай, говорят, пионеры из лагеря «Артек» преподнесут американскому послу подарок – Большую гербовую печать США, из ценных пород дерева изготовленную. Сказано – сделано. Преподнесли и песни пионерские спели. Посол растрогался до слез и говорит: «Куда ж я ее дену?» Тут как бес из табакерки выскакивает Бережков, переводчик Сталина, и тихо так на ушко послу: «А вы повесьте ее у себя в кабинете. Англичане лопнут от зависти!» И слегка так пыхнул из носа серой…
Ну, известно, партнеры во все глаза изучили ценный подарок: и трясли его, и просвечивали, и всякие электрические приборы подносили. Ничего. Чисто. Терменовский-то «жучок» махонький, без проводов и без питания, кто ж его найдет. Ну нашли, конечно, позже – в 1952-м, уже в Москве. За столько-то лет сменились четыре посла, и каждый делал у себя ремонт, перестилал полы да менял мебель, а большая печать все висела над столом. Теперь хранится она в Вашингтонском музее разведки, вот как!.. Термен же был награжден за свое изобретение Сталинской премией, но так ее и не получил: заключенным такое не полагается.
После войны да смерти вождя мыкался наш герой по разным конторам, искал, к какому бы делу прислониться. Был «врагом народа» – стал «прощенцем», вроде как родина-мать простила. Простить-то простила, да на порог не пустила: нет Термену дела. Сжалилась над ним одна контора, ну, где все такие вежливые и при галстуках, дала работу (смелые какие): придумай нам, милай, прослушку, да такую, чтоб без «жучков». «Дак это ж просто, это ж надо инфракрасное излучение использовать», – говорит Термен. «А это уж ты как хошь», – удивились серые и заботой окружили…

Американцы нашли-таки «жучок» Термена в советском подарке

Потом консерватория к рукам прибрала, без дела не оставила. Служил Термен в лаборатории электроакустики, много всякого навыдумывал и там. Полезный был человек, хоть и физик. Напоследок решил вступить в КПСС, аж в 1991 году. Спрашивают: «Почему?» – «Ленину обещал», – говорит. Чудак, одним словом.
Была у Термена и своя лаборатория на квартире, доброхоты какие-то оборудовали. Так вот уже в 1992 году, когда в конторе, говорят, за десять «зеленых» можно было любую бумажку достать, лабораторию эту разгромили и архив унесли. Вежливые люди так не поступают, да и серым это зачем? Бог весть…
В то же примерно время случилось знаменательное событие: заокеанские друзья из Стэнфорда позвали Термена в гости. Взяли его под белы руки дочка да внучка и отвезли далеко-далеко, прям в Америку. Ездили по всей стране, концерты слушали, как всякие-разные американцы на терменвоксе играют. А Лев Сергеевич все вспоминал, да боялся встретить свою Дюймовочку – Клару.
И все ж таки встреча состоялась. Долго молчали. Наконец Клара говорит: «Как хорошо, что мы встретились… пусть и в этом возрасте». Термен смутился тут: «Ай, Кларенок, ну какие наши годы!» В самом деле: ему – 95, ей – 80. Да! Было, что вспомнить. У каждого прошла своя, богатая всяким-разным жизнь. Но, как и тогда, так и теперь их соединял-опутывал фантастически изящный и нежный звук, что родился давным-давно в петроградской физлаборатории. И сейчас они чудесным образом оказались в далеком 1927-м. Вдруг увидели себя юными, сильными, надеющимися еще на что-то. Могло ли быть по-другому, могла ли жизнь сложиться иначе? Если бы…

Клара Рокмор, Лев Термен и его дочери

* Пианист, музыковед. Доктор искусствоведения, профессор СГИК. Член Союза композиторов и Союза журналистов России.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 10 сентября 2020 года, № 17 (190)
Tags: История, Музыка
Subscribe

  • Торговля традициями в розницу

    Колонка на "Засекине", которую можно прочитать по коду: Торговля традициями в розницу далее или по ссылке:…

  • Тринадцатый год

    А ведь скоро сто лет… Сто лет 1913-му году. Тем, кто учился в советской школе можно не объяснять, что это значит, но уже у нескольких…

  • Тринадцатый год

    Виктор Долонько, журналист: Тринадцатый год Алча справедливости, мы собираем силы для того, что смести правящую клику «жуликов и воров».…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment