Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Categories:

Оконечные времена

Юрий РАЗИНОВ *
Рисунки Сергея САВИНА

Если нам не отлили колокол,
Значит, здесь – время колокольчиков.
А. Башлачев

15 августа страна отметила 30-летие со дня смерти Виктора Цоя. В рамках этого события по центральным телеканалам прошел цикл телепередач и документальных фильмов с участием героя. Особенно часто в эти дни транслировался саундтрек «Перемен!» к фильму Сергея Соловьева «Асса», что лишь отчасти связано с протестными акциями в конкретной стране, скорее – с суммой эсхатологических ожиданий.
Напомним, что в символическом постскриптуме фильма лидер группы «Кино», словно появившийся из ниоткуда всадник апокалипсиса, в наступательной манере объявляет об окончании эпохи. В контексте фильма Соловьева – это эпоха Брежнева, которую принято называть «застоем». Однако я не стал бы заострять на этом внимание, ибо сама эпоха давно канула в Лету, а актуальность темы перемен остается на времена, которые следует назвать оконечными.
«Перемен! Мы ждем перемен!» – это абстрактный лозунг, а судьба всех абстрактных требований и желаний – фатальное несовпадение с объектом. Но это в лучшем случае. В худшем, как предупреждал Данте Алигьери, нас ждет дорога в Ад. Поэтому вслед за требованием «Перемен!» в аналитическом дискурсе (в отличие от истерического) должно последовать уточнение: о каких переменах идет речь. Что-то мне подсказывает, что Цой не слишком радостно встретил бы последующие перемены, проживи он подольше. Говорю это не в упрек, ибо аналитическая прогностика будущего не входит в обязанность художника. Его задача – выражать чувство времени и настроение эпохи, и такое выражение в творчестве Цоя, безусловно, есть. Это тема оконечного, или эсхатологического, времени как времени завершения и ожидания конца (esxatos, греч. – «конечный», «последний»).

[Spoiler (click to open)]
В тех или иных пропорциях эта тема звучит в саундтреках «Кукушка», «Кончится лето», «Группа крови», «Война», «Следи за собой»... Но наиболее концептуально она представлена в композиции «Спокойная ночь», где тема конечных времен приобретает подчеркнуто мессианский смысл:
Я ждал это время, и вот, это время пришло
Те, кто молчал, перестали молчать
Те, кому нечего ждать, садятся в седло
Их не догнать, уже не догнать.
А тем, кто ложится спать, –
Спокойного сна!

Те, кому нечего ждать, отправляются в путь –
Те, кто спасён…
***
Заметим, что оконечное время – это не столько время пассивного ожидания развязки, сколько время активного приготовления к концу. Это время самого окончания, а потому это особое – привилегированное – время. Таково, например, время приготовления к Страшному суду, время ожидания смертной казни или время расставания. Во всех случаях – это время, оставшееся после объявления конца.
Итальянский философ Джорджо Агамбен называет такое время «оставшимся», или «мессианическим», временем. В расхожем христианском понимании мессианическое время – это время, расположенное между первым и вторым пришествием Христа. Это время-отрезок. Если первое пришествие объявляет о грядущем конце времен, то второе его завершает. Таким образом, «оставшееся время» – это время самой оконечности, наполненное ожиданием и приготовлением к Страшному суду. В плане же личной истории – это тот промежуток, который мы стихийно схватываем в терминах «смертного часа», например, когда говорим о времени самой кончины как о «предсмертии», которое представляется промежутком между двумя событиями – наступления смерти и ее исполнения. Проще говоря, даже в моменте смерти есть длительность. А иначе как бы мы узнавали о том, что она пришла? «Ведь бытие есть временем» (М. Хайдеггер), а длительность – одна из форм временности.
***
Спрашивается, что собой представляет этот остаток времени и как он себя проявляет?
Переводчик книги Дж. Агамбена «Оставшееся время» весьма точно передал смысл: «оставшееся» не значит остаточное в количественном отношении. Итальянское название книги Il tempo che resta буквально означает: «Время, которое нам осталось». Отглагольное или «отпричастное» оставшееся здесь гораздо точнее передает событийный смысл, нежели «отсуществительное» остаточное, так как первое передает действие, а второе – факт. Данное смысловое различие можно передать различием вопросов: «Сколько осталось времени?» (количественный аспект) и «Как прожить остаток?» (качественный аспект). Таким образом, остаток здесь следует понимать не в смысле срока, а в смысле (бытия-в-) отсроченности.
«Оставшееся время, – дает определение Агамбен, – это время, которое требуется времени, чтобы прийти к концу, – или, точнее, время, которое мы задействуем, чтобы довести до конца, завершить наше представление времени. Оно не является ни линией (представимой, но немыслимой) хронологического времени, ни моментом (также немыслимым) его конца; но оно не является и простым отрезком хронологического времени, между воскресением и концом времен: скорее, оно есть оперативное время, подгоняющее время хронологии, прорабатывающее и трансформирующее его изнутри, время, требующееся нам, чтобы довести время до конца, – и в этом смысле: время, которое нам остается».
Такое время отличается особой интенсивностью и выделенностью, что обусловлено опытом предела. Это не просто время развязки (и в этом смысле нейтральное время), а время, конституированное развязкой. Это не просто время окончания события, а событие самого окончания.
***
Проблема Агамбена заключается в том, что он свел понятие «оставшегося времени» к чисто религиозному аспекту. Между тем, в ситуации оконечности времен рано или поздно оказываются не только социальные системы, но и отдельные индивиды. По крайней мере, окончание времени имеет не только религиозный, но и светский смысл. Например, если принять во внимание идею Маркса о «конце истории», то марксизм в некотором роде есть мессианская доктрина, объявляющая о завершении истории отчуждения на этапе его последней стадии – капитализма и наступлении внеисторического времени свободного труда. Маркс, как и всякий живой человек, разумеется, торопится с «пришествием», и в этом заключается глубокое отличие идеи коммунизма от эсхатологической идеи христианства, которая заявляет о конечности хроноса и не связана с соответствующей датировкой. Коммунизм же понимается как следующий этап в хронологической линейке человечества. Поэтому его ожидание имеет несколько иной смысл.
«Мессианическое» время – это время, перпендикулярное хроническому. Протестантский философ Пауль Тиллих понимает его как вторжение абсолютного времени кайроса в относительное время хроноса. «Оставшееся время» конституировано этим вторжением и, «в то же время», протекает внутри длительности хроноса. В этом и весь парадокс. Именно поэтому «конец света» всякий раз переносится на очередную дату календаря, однако непрерывно совершаются подготовительные действия в его ожидании.
По этой причине постоянный перенос даты Второго пришествия, чем грешат проповедники, в целом не нарушает доктрины мессианического времени, что отличает ее от планов по окончательной победе социализма или коммунизма. Ошибка Никиты Хрущева заключалась не в том, что он объявил о построении коммунизма, а в том, что он назначил конкретную дату, а значит, спроецировал вертикальное измерение времени на ее горизонтальную шкалу, иначе говоря, перевел вечное в режим датируемого.
Но точно такую же ошибку совершил и Френсис Фукуяма, объявивший либерализм как финальное время истории («Конец истории»). Согласно этой логике, либерализм вечен, а с ним и его структурная основа – капитализм. Отнюдь не случайно, что в рамках либерального консенсуса тема кризиса капитализма практически исчезла: под кризисом сегодня понимается лишь схлопывание пузырей, надутых системой, но не гибель самой системы.
То же самое произошло и с темой смерти вообще. Как об этом еще в 1976 году писал Жан Бодрийяр, «смерть больше не вызывает головокружения – она упразднена. И огромная по масштабам коммерция вокруг смерти – больше не признак благочестия, а именно знак упразднения, потребления смерти».
От себя добавим, что возникшие в западной социологии именно в это время Mortality Studies, Death Studies, Near-Death Studies и т. п.это надежный способ эклиптики и забвения смерти как отношения к конечности. Со смертью сегодня происходит ровно то, что, согласно Хайдеггеру, произошло с бытием: чем больше о ней говорят, тем сильнее затемняют ее смысл.
Главной же причиной этого затмения является чисто количественное понимание времени, связанное с тем, что превращено в экономический ресурс – превращено не по недоразумению, ибо такое превращение предположено самой сущностью капитализма. Время здесь в буквальном смысле – деньги.
***
Идея капитализации и монетизации (хронического) времени доведена до логического абсурда в антиутопии Эндрю Никкола «Время» (In Time). Сюжет этого фантастического триллера рисует картину будущего, в котором заработная плата выплачивается не деньгами, а временем. Встроенные в тела биологические часы запускаются по достижении двадцати пяти лет, после чего начинается пожизненная гонка за временем, так как его запас на персональном счете равняется году, а обнуление счетчика вызывает мгновенную смерть. Расходуясь и накапливаясь, время-деньги то прибавляются, то отнимаются от жизни.
Оцифрованное время обменивается на труд и продукты потребления, следовательно, экономится. Оно кладется на депозит или берется в кредит, по которому начисляются проценты. Время в буквальном смысле существует как кругооборот капитала: оно производится, потребляется, сберегается в банках, эмитируется, инвестируется, словом, капитализируется. Оно, как и деньги, подвержено инфляции и поэтому регулируется мировыми финансовыми институтами.
Время строжайшим образом учитывается, а его кража или экспроприация жестко пресекаются властями. Незаконный оборот времени-денег создает угрозу финансово-экономической системе, основанной на неравенстве доходов жителей различных временны́х зон, и поэтому курируется стражами времени и подконтрольными им бандами. В наихудшем положении находятся обитатели индустриальных районов: чтобы выжить, они должны непрерывно работать, поскольку даже самые зажиточные из них имеют на персональном счете не больше месяца. Большинство же живет в буквальном смысле одним днем – «от зарплаты до зарплаты».
Существуя под гнетом смертельного дефицита времени, рабочие вынуждены экономить на развлечениях, а досуг воспринимают как непродуктивное расходование времени жизни, необходимое лишь в целях минимальной рекреации. Таким образом, пребывая на краю жизни и смерти, жители промзоны живут в режиме остаточного времени. В таком режиме на лень элементарно нет времени, так как встроенные в тела счетчики вступают в очевидное противоречие с его непроизводственными остатками (отбросами).
Интересным является то, как внутри промзоны распределяется время досуга и праздности. Его крайне мало, но оно всё же есть, поскольку люди, хотя и скромно, но отмечают праздники. А наиболее отчаянные из них тратят время даже на выпивку и шлюх. Однако время досуга имеет отрицательную стоимость, так как предполагает трату заработанного времени. По этой причине главный герой, отказывая себе в развлечениях, все время повторяет: «У меня на это нет времени».
В современных реалиях столь жесткий режим распределения времени существует лишь в трудовых колониях, где так называемое свободное время, чем бы оно ни было заполнено, всё равно есть время «отсидки». Причем, чем строже дисциплинарный режим, тем жестче временные лимиты.
Но парадокс антиутопии «Время» заключается в том, что как бы болезненно и остро ни переживался темпоральный остаток, на который скрупулезно (вплоть до секунд) указывают часы, люди всё равно беспечны в его трате. Так, один из героев, получив по дружбе «десятку» лет, бежит в бар и напивается до смерти.

***
К чему этот пример? К тому, что капитализм, занятый монетизацией времени, подошел к своей оконечности.
Дело в том, что классический (индустриальный) капитализм жил и развивался путем расширения пространства (рынков). Маркс увидел пределы этого расширения и предсказал гибель капиталистического способа производства. Он не учел возможности капитализации времени, хотя и рассматривал время как важнейший экономический ресурс.
Между тем, время – это экзистенциальная категория, и его капитализация, если не эфемерна, то очень быстро обнаруживает предел расширения товарной формы. А достижение этого предела и есть настоящая смерть капитализма. Можно купить себе седьмое донорское сердце, как это сделал Дж. Рокфеллер, но время всё равно не купишь. Отсюда и грезы трансгуманизма с его надеждой на «цифровое бессмертие».
С этой точки зрения марксизм, объявивший о конце капитализма, можно сравнить с первым пришествием. Каким будет второе – вопрос открытый. Однако очевидно, что в оконечном времени капитализма мы имеем дело с его изживанием.
Одним из симптомов изживания является тотальный тайм-менеджмент, который заканчивается, например, тем, что наиболее рьяные его адепты, у которых «каждый день расписан по минутам», вдруг уходят в запой или режут себе вены, а затем месяцами его «тратят» на больничной койке.
Другим следствием парадигмы капитализации времени является так называемое «время дожития». Столь циничное определение престарелого возраста самой формулировкой отбрасывает старость в остаточное количественное время. Данная категория всецело соответствует экономической формации времени, предполагающей его бережное расходование и сбережение. Однако удивительной чертой человеческой натуры является то, что человек способен впустую тратить время даже на пороге смерти.
Таким образом, старость как таковая имеет двойной смысл: она может пониматься как «время дожития» (количественный остаток) и в этом смысле лишение, и как время для завершения жизненного пути и в этом смысле полнота. Оконечное время обостряет ту неустранимую двойственность, что характеризует темпоральный остаток жизни: времени всегда недостаточно, чтобы его тратить, и всегда достаточно, чтобы его завершить. В этой связи можно сослаться на цитату из «Богемского пахаря»: «Едва человек приходит в жизнь, он сразу же достаточно стар, чтобы умереть».

* Доктор философских наук, профессор Самарского университета.

Опубликована в «Свежей газеты. Культуре» от 27 августа 2020 года, № 15–16 (188–18
Tags: Философия культуры
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment