Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Categories:

Не ради славы

Татьяна ЖУРЧЕВА *

21 июня исполнилось 110 лет со дня рождения Александра ТВАРДОВСКОГО. Юбилей – не слишком круглый, но красивый, значительный – почти совпал с юбилейным парадом, которым отметили в нынешнем году 75-летие победы в Великой Отечественной войне. И не странно ли, что Твардовского никак не вспомнили, не отметили знаменательную дату? Даже когда открывали мемориал подо Ржевом – не помянули.

[Spoiler (click to open)]
Впрочем, пожалуй, не странно – закономерно. Со школы в памяти:
Я убит подо Ржевом,
В безымянном болоте,
В пятой роте, на левом,
При жестоком налете. <…>
И во всем этом мире,
До конца его дней,
Ни петлички, ни лычки
С гимнастерки моей.
Я – где корни слепые
Ищут корма во тьме;
Я – где с облачком пыли
Ходит рожь на холме <…>
Эти простые слова, это горькое смирение с неизбежностью солдатской судьбы так не вяжутся с пафосным, исполненным имперской мощи гигантским памятником. Мне довелось видеть этот монумент только на фотографии, и, честно говоря, не знаю, хочу ли увидеть его в реальном пространстве. В этом устрашающем образе нет человека, нет простого солдата, каких без счета полегло в тех, да и в других местах, где шла та страшная война. И действительно Твардовский с ним совсем «не монтируется». Как не монтируется он и с превратившимися в украшение георгиевскими ленточками, с залихватскими стишками на плакатах, где деды рифмуются с победой, с пошлым автомобильным тюнингом «На Берлин!», бутафорскими пилотками-гимнастерками и со многими другими атрибутами Дня Победы. Из-за этой пустой атрибутики, которой с каждым годом все больше и больше, как-то уже и забываться стало, что это на самом деле святой день памяти и скорби, праздник со слезами не столько на глазах, сколько в сердце.
Все в мире сущие народы
Благословите светлый час!
Отгрохотали эти годы,
Что на земле застигли нас.
Еще теплы стволы орудий
И кровь не всю впитал песок,
Но мир настал. Вздохните, люди,
Переступив войны порог…
Твардовского, как и всех, кто прошел эту войну, она не отпускала, саднила как незаживающая рана до самого смертного часа. Среди многих пронзительных поэтических строк о войне я всегда особо выделяла для себя вот эти, написанные в 1966-м, 20 лет спустя:
Я знаю, никакой моей вины
В том, что другие не пришли с войны,
В том, что они – кто старше, кто моложе –
Остались там, и не о том же речь,
Что я их мог, но не сумел сберечь, –
Речь не о том, но все же, все же, все же…
Даже в стихотворении «Памяти Гагарина» не ушел он от войны:
Ах, этот день, невольно или вольно
Рождавший мысль, что за чертой такой –
На маленькой Земле – зачем же войны,
Зачем же все, что терпит род людской?
***
Лучшая, поистине великая книга Александра Твардовского «Василий Теркин» сразу же разошлась на цитаты. Они стали хрестоматийными и как будто зажили отдельной от поэмы жизнью, что, наверное, должно свидетельствовать в пользу поэмы и ее автора. Но вот беда: вырванные из контекста, они теряют существенную часть своей поэтической силы. А когда читаешь главу за главой, звуки, слова, строчки образуют удивительный мелодический рисунок, выстраиваются сложные смыслы, постигаемые только в контексте целого.
Хотелось показать это, «привести примеры». Но невозможно же цитировать огромные куски текста. Поэтому процитирую лучше Ивана Алексеевича Бунина: «Это поистине редкая книга: какая свобода, какая чудесная удаль, какая меткость, точность во всем и какой необыкновенно народный, солдатский язык – ни сучка, ни задоринки, ни единого фальшивого, готового, т. е. литературно-пошлого слова».
Если бы мне нужно было выбрать «ключевые слова», характеризующие мое представление о творчестве и личности Твардовского, одним из первых я бы поставила слово «правда». Читая и перечитывая его стихи и разные статьи о его жизни и творчестве, я все время вспоминала известный категорический императив Александра Исаевича Солженицына: «Жить не по лжи». Как любой заезженный, замусоленный афоризм, он практически утратил какой-либо смысл и употребляется, как правило, в качестве штампа – своего рода хэштег, задача которого помочь читателю идентифицировать текст, определить его место в классификации.
Но можно попытаться уйти от стереотипа и задуматься о реальном смысле этой простой фразы. Она не о том, что не надо лгать. Она о том, что надо стремиться к правде в том ее высоком смысле, который в русском языке обозначается синонимом «истина». Именно стремиться, потому что каждый человек проходит свой путь, ошибается, оступается, но именно поиск истины во все века мыслился как главный смысл человеческой жизни.
Это как раз о Твардовском. И о многих людях его поколения, его времени, того страшного и великого периода отечественной истории, который выпал им на долю. Перечислять весь исторический контекст биографии поэта не смысла. Достаточно вспомнить даты жизни – 1910–1971 – и все сразу понятно. Мучительные противоречия XX столетия для каждой отдельно взятой человеческой судьбы оборачивались бесконечно сменяющими друг друга ситуациями выбора – не только экзистенциального, но и вполне реального, практического, от которого зависела жизнь.
Твардовский – крестьянский сын. Правда, мать его была из дворян-однодворцев, бедной многодетной семьи. Выйдя замуж, она в семью мужа не смогла принести никакого приданого («С одной красой пришла ты в мужний дом, / О горестном девичестве не плача»). Отец, трудолюбивый крестьянин, владевший, кроме того, еще кузнечным ремеслом, был и книгочеем. И, как вспоминал Твардовский, «целые зимние вечера у нас часто отдавались чтению вслух какой-либо книги… Отец и на память знал много стихов… Кроме того, он любил и умел петь». А в домашней библиотеке (!), помимо любимого Некрасова, были и Пушкин, и Лермонтов, и, конечно, Никитин, и даже Тютчев и Фет. При этом семья была почти бедной, и только к 1929 году благодаря отчасти НЭПу, а больше всего – упорному труду всей большой семьи удалось из этой бедности выбраться, встать на ноги. Как раз к «великому перелому».
В 30-е семью раскулачили, выслали на Север, а хутор не просто разорили, а сожгли. Юный поэт – комсомолец и член Ассоциации пролетарских писателей – к этому времени уже давно покинул отчий дом. Он успешен, его активно печатают. Он искренне верит в «политику партии» и в то, что колхоз – воплощение вековой мечты о крестьянском рае. Но тоскует о родителях и о братьях, и тоска эта в его стихах: «Где ж ты, брат? / На каком Беломорском канале?» (1933).
Он видит, сколько бед и страданий принесло раскулачивание: «Дома гниют, дворы гниют, / По трубам галки гнезда вьют, / Зарос хозяйский след. / Кто сам сбежал, кого свезли, / Как говорят, на край земли, / Где и земли-то нет» (1934–1936). Ему придется доказывать, что он не кулацкого происхождения, т. е., по сути дела, отказаться от семьи, и в то же время он едет навестить их в ссылке и в конце концов добивается их возвращения. Правда, официально семью реабилитируют только в 1996-м. На это влияния Твардовского не хватило не только в юности, но и потом, когда он станет депутатом Верховного Совета РСФСР, членом Центральной Ревизионной комиссии ЦК КПСС, редактором «Нового мира».
Он счастливо избежал участи члена семьи врагов народа, его карьера складывалась весьма удачно, по крайней мере, внешне. В 1939-м – орден Ленина, в 1940-м – Сталинская премия и вступление в партию. В военные годы и после войны – восторженные отзывы о «Теркине» (хотя и были попытки наложить цензурный запрет на поэму). Наконец, в 1950-м – назначение главным редактором журнала «Новый мир». Журнал весьма авторитетный, о назначении главного редактора решение принимает ни много ни мало ЦК КПСС.
***
«Новый мир» – отдельная тема в жизни Твардовского. Он обладал редким художественным чутьем и способностью угадывать талант в молодых литераторах. В первый свой новомирский период он публикует серию очерков Валентина Овечкина «Районные будни», открывшую в отечественной литературе направление «деревенской прозы». В «Новом мире» публикуется роман Василия Гроссмана «За правое дело», задумывавшийся как 1-я часть трилогии «Жизнь и судьба», первый роман Юрия Трифонова «Студенты».
В 1954-м его увольняют, а в 1958-м назначают снова, уже надолго. «Новый мир» Твардовского – это целая эпоха. Он сделался подлинным властителем дум советской интеллигенции 60-х годов, выразителем идей «оттепели», своеобразной «партией оппозиции». Конечно, это была не настоящая оппозиция, и Твардовский вынужден был каждый свой шаг, каждую публикацию отвоевывать, отстаивать, где-то соглашаясь на компромисс, идя на уступки.
Но именно «Новый мир» формировал тогда литературный процесс. В литературном обиходе появилось даже выражение «новомирская проза». Вот лишь малая часть тех имен, которые пришли в большую литературу со страниц «Нового мира»: Федор Абрамов, Чингиз Айтматов, Георгий Бакланов, Василий Белов, Василь Быков, Владимир Войнович, Юрий Домбровский, Фазиль Искандер, Борис Можаев, Александр Солженицын, Василий Шукшин…
Приняв всей душой оттепель, Твардовский не только печатает молодых, по-новому мыслящих и пишущих литераторов. Он и сам ищет новые пути, новые формы и идеи. В 1954-м появляется своеобразное сатирическое продолжение «книги про бойца» – «Теркин на том свете». Попытка напечатать эту поэму как раз и обернулась первым изгнанием автора из «Нового мира».
Уже в «Василии Теркине» есть заявка на это путешествие по загробному миру: герой встречается со Смертью, побеждает ее, но ни у него, ни у читателей не возникает иллюзий – рано или поздно Смерть возьмет свое. Таков закон войны. Таков закон жизни.
И вот:
Тридцати неполных лет –
Любо ли не любо –
Прибыл Теркин на тот свет,
А на этом убыл.
Автор ясно представляет, какие упреки обрушатся на него со стороны всевозможных критиков, и пытается заранее оправдаться:
Не спеши с догадкой плоской,
Точно критик-грамотей,
Всюду слышать отголоски
Недозволенных идей.
Но как не услышать, если поэма представляет собой сатирическое изобличение бюрократической системы. Разумеется, ее объявили пасквилем на советскую действительность, а готовый набор рассыпали. Поэма ушла в «самиздат», ходила в списках. Много позднее появятся «Сказка о тройке» братьев Стругацких, «До третьих петухов» Василия Шукшина, явно перекликающиеся с «Теркиным на том свете». Им повезет больше – их все-таки напечатают. Может быть, потому, что они попытались прибегнуть к «эзопову языку», создав узнаваемую, но все-таки и сказочную, выдуманную реальность. А у Твардовского, несмотря на мистический сюжетный ход, все почти как на самом деле, и наряду с придуманными немало реальных, исторических лиц.
Спустя почти десять лет Твардовский пытается опубликовать новый вариант поэмы, где появляется Сталин – одновременно и в живом, и в загробном мире («с ними он и с нами»), появляются и те, «с их особою статьей, приобщенной к делу», кого «списал в вечность» ГУЛАГ.
После XX съезда партии и доклада Н. С. Хрущева о культе личности антисталинская тема постоянно присутствует в творчестве Твардовского. Пережив разочарование в «вожде всех народов», он не просто переметнулся вслед за политической модой. Нет, он по-чеховски «по капле выдавливал из себя раба», последовательно освобождаясь от Сталина в своем собственном сознании.
***
В 1965 году Твардовский пишет небольшую поэму, которую называет «По праву памяти». В сущности, это была первоначально глава из поэмы «За далью – даль». Но по цензурным соображениям она напечатана быть не могла и так и осталась отдельным текстом, который опубликовал журнал «Новый мир» уже в годы перестройки, через 15 лет после смерти автора.
Забыть, забыть велят безмолвно,
Хотят в забвенье утопить
Живую быль.
И чтобы волны
Над ней сомкнулись.
Быль – забыть!
<…>
Пусть очевидцев поколенья
Сойдут по-тихому на дно,
Благополучного забвенья
Природе нашей не дано.
Спроста иные затвердили,
Что будто нам про черный день
Не ко двору все эти были,
На нас кидающие тень.
Но все, что было, не забыто,
Не шито-крыто на миру.
Одна неправда нам в убыток
И только правда ко двору!
Твардовский всю жизнь ведет свою войну: с системой, со Сталиным, с самим собой – не ради славы, ради правды. Война легкой не бывает, в ней есть победы и поражения, надежды и разочарования, отчаяние и вновь надежда. Он не пережил этой войны, не смог вернуться в мир живых, как его герой. Второй раз уволенный из «Нового мира», менее чем через год он умирает от скоротечного рака, подобно тому, как до него умер Борис Пастернак, ошельмованный за «Доктора Живаго», умер Василий Гроссман – после ареста рукописи «Жизни и судьбы».
Но все же
Чтоб мерить все надежной меркой,
Чтоб с правдой сущей быть не врозь,
Многостороннюю проверку
Прошли мы – где кому пришлось.
И опыт – наш почтенный лекарь,
Подчас причудливо крутой,
Нам подносил по воле века
Его целительный настой.
Зато и впредь как были – будем,
Какая вдруг ни грянь гроза,
Людьми – из тех людей, что людям,
Не пряча глаз,
Глядят в глаза.

* Кандидат филологических наук, литературовед, театральный критик, член СТД РФ, член Союза журналистов РФ.

Опубликована в «Свежей газеты. Культуре» от 16 июля 2020 года, № 13–14 (186–187)
Tags: История, Литература, Поэзия
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments