Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Categories:

«Нет золота в серых горах»

Анна СИНИЦКАЯ *, Елена САВЕНКОВА **

Мы разговариваем в библиотеке № 21, в окружении гарри-поттерианского антуража, на фоне портрета Дамблдора – Гэмбона. С недавних пор в библиотеке ведутся беседы о фэнтези, магии и героической фантастике. Странности фэнтезийного жанра оказались удобным поводом порассуждать о феноменах массового сознания и тяге читателей к мифологическим моделям и литературным мифам, которые удивительно устойчивы в наше время.

АННА Синицкая: Мы говорили о героической фэнтези, о герое на границе миров, начали, как ни странно, с Гайдара и Крапивина и обнаружили, что романтическая модель в литературе обладает подозрительной живучестью. Потом, естественно, от героя-ребенка оказалось легко перейти к герою-«недочеловеку», то есть – хоббиту. Так получилось, что именно сюжеты Толкина – краеугольный камень и одновременно – камень преткновения для жанра фэнтези...
ЕЛЕНА Савенкова: И для квазиисторического повествования.

А: То есть Толкин создал Вселенную, которая действительно основана на мифе, отвечающем каким-то глубинным потребностям европейского сознания. И выяснилось, что о героизме, об истории – и о войне, кстати! – многим писателям удобнее разговаривать языком фантасмагории…
Е: Да. Только я бы уточнила: у Толкина хоббит – это как раз наиболее «человечный» герой, хотя напоминает и ребенка, и якобы «маленького человека» – не в гоголевском, а в пушкинском и толстовском понимании, как обычный, средний, нормальный обыватель, но именно на нем-то и держится весь мировой порядок.

А: Любопытное сравнение. Хоббиты, которые могут усесться посреди битвы и уплетать булочки и сыр, и капитан Тушин без сапог?
Е: Да, и в этом мерило человечности. Не сверхчеловеки – герои, которые побеждают или погибают, а вот такой вот персонаж. Это такая квинтэссенция гуманистического проекта.

А: Ну уж. Заигрывание с мифом в ХХ веке и поиск традиционных ценностей известно чем закончились, совсем не гуманистически…
Е: Так Толкин как раз и показывает, что есть другие возможности работы с мифом. И то, что история Кольца воспринимается параллельно с событиями Второй мировой войны, – это очень важно, хотя сам Толкин от такой аллегории все время отстранялся. Это притом, что в своих эссе он сетует: мол, нет у британцев эпоса. Тут-то он слукавил: и «Беовульф», и цикл легенд о короле Артуре у британцев таки были. Однако профессор взял да и написал свою версию европейского эпоса. Причем такого уровня, что прижился он не только у британцев и американцев, но и везде, куда легально или контрабандой попадала трилогия «Властелин колец».

[Spoiler (click to open)]

А: Помнится, в 2008 году появилась книга историка и культуролога Дины Хапаевой «Готическое общество: Морфология кошмара». Книга спорная, в свое время она вызвала бурную дискуссию, отголоски которой мы ловим до сих пор. Для автора главный враг – как раз Толкин: он вызвал дух темных фантазий, которые вызревали в европейской культуре со времен Средневековья и готического романа, и все стали играть в драконов и гоблинов, позабыв о своей реальной истории. Поголовное увлечение фэнтезийными мирами ей кажется тревожным симптомом современной культуры.
Е: Книга эта вызывает странное ощущение: у автора явно не все в порядке с логикой. Сделать Толкина автором «негуманистического проекта» и утверждать, что любые неантропоморфные персонажи выражают кризис гуманизма – странно, по меньшей мере. Средиземье, как раз совсем напротив, – прямо-таки последний бастион гуманизма, и хоббит – тот самый человек, который мера всех вещей. Вернее, он открывает историю людей.

А: При всех натяжках, все-таки есть в этих рассуждениях некий благородный пафос. Ведь действительно получается, что современный читатель с большей охотой погружается в мир выдуманный, в мир альтернативной истории и квазимифа, нежели интересуется, например, жертвами революций и войн, сталинскими репрессиями или лагерной судьбой своих соотечественников. На эти пассажи отреагировали, помнится, Марк Липовецкий и Александр Эткинд, которые возражали так: именно в сюжетах о вампирах и драконах и есть «проговаривание» той самой травмы, о которой мы думаем сейчас, и исторические катастрофы, как это ни парадоксально, гораздо более правдиво запечатлелись в фантастических историях, чем в официальных документах.
Е: Ну, вот мне кажется, история жанра фэнтези – это как раз один из таких слепков работы со своим историческим прошлым. Ты же сама говоришь: о Второй мировой войне все больше хочется говорить фантастическими образами. Традиционный реализм как-то не срабатывает. С одной стороны, мы имеем дело, конечно, с эскапистской литературой. Это психотерапевтическое чтение, которое дает возможность городскому жителю отвлечься от насущных проблем. Кстати, не случайно чтение таких историй особенно удается на природе – читатель оказывается ближе к опыту выживания: можно мясо на костре пожарить, пострелять из лука…

А: Здесь и запахло исторической реконструкцией.
Е: Разумеется. И с другой стороны, фэнтези, с поисками родного мифа, – это такое настойчивое копание в своих «корнях». Которое всем удается по-разному.

А: Вот по поводу эпоса. Наши писатели, несмотря на эксперименты с романом как открытым жанром, просто больны героическим эпосом – эта идея тянется с очень давних времен. Потому что наравне с «Мертвыми душами» Гоголь создает «Тараса Бульбу», Толстой в «Войне и мире», при всей негероичности войны, стремится все-таки обрести некую абсолютную точку зрения, полноту изображения народной жизни. Единственный из классиков, может быть, кто остался не затронутым этим дыханием «серьезного эпоса», – Пушкин.
Е: Для названия нашей беседы мы взяли цитату из Анджея Сапковского, который в эссе «Вареник, или Нет золота в серых горах» блестяще проанализировал особенности европейского фэнтези. Ключевая ситуация-идеологема фэнтезийного сюжета, по крайней мере, англосаксонского – это артурианский миф, возвращение короля, который восстанавливает порядок в своем мире. Это действительно так, потому что все экзерсисы с хоббитами и гномами, на мой взгляд, описываются формулой рыцарского романа, европейского эпоса. У Толкина получилось такую алхимическую формулу – «мифологема плюс новая история» – создать.

А: Но насколько этот путь можно повторить? Возможны ли фэнтези с другим «национально-мифологическим» окрасом? Мощное литературно-мифологическое поветрие, которое после Толкина захватило книжный рынок, сначала определялось европейским средневековым колоритом. Наши будущие авторы отечественного фэнтези сами же часто переводили для легендарного издательства «Северо-Запад» импортное фэнтези, как та же Елена Хаецкая. И она же сочиняла добротные истории в духе англоязычных миров меча и магии под псевдонимом Мэделайн Симонс. А потом как повыскакивали вместо гномов и гоблинов всяческие Ратиборы…
Е: Если уж вспоминать Сапковского, то он же сам и ответил на этот вопрос: славянское фэнтези действительно легко превращается в развесистую клюкву. Фэнтези – жанр молодой, ему от силы 120 лет. Предшественники, если мы говорим о романтизме и неоромантизме, скорее, продолжили традиции фольклора и английского рыцарского романа, а не создали воображаемые миры, живущие по своим правилам. Дж. Р. Р. Толкин, безусловно, первооткрыватель, но, как всякий родоначальник жанра, он совсем не укладывается в рамки истории, им же самим созданной: все другие продолжатели стали следовать схеме, которой он сам не равен… Повторить его не удалось никому. Но необходимость создания истории, где есть действие и герой, который отвечает потребностям современного человека в «сказке для взрослых», уже была выражена Робертом Говардом.

А: «Конан-варвар».
Е: Да. «Хоббит» опубликован в 1937, а в 1932 году появляется серия коротеньких комиксов о Конане. И уже в этих историях был открыт состав тайного зелья, от которого сносит крышу у всех фанатов жанра. Должны быть два базовых ингредиента: меч и магия. А дальше всего лишь вопрос пропорций и дополнительных ингредиентов.

А: Ну, хоббиты, возможно, и способны обрусеть (эксперимент Ника Перумова, в общем, довольно удачная стилизация, хотя его и ругали активно). Но Конан-варвар – вряд ли. Так почему же все-таки славянское фэнтези – это клюква?
Е: Вернемся к Сапковскому. Создатель «Ведьмака», даром что сам продемонстрировал виртуозную работу с этим же материалом, от души повеселился над потугами создать исключительно «наши» сермяжные меч и магию. Инфантильно, по его мнению, получается. «Неожиданно в нашей фэнтези стало славянско, пресно, и красно, похотливо, кисло и льняно. Свойски. Бах-трах! Что-то громыхнуло?.. или, может, Чибор колотит Годона и Зигфрида под Цедыней? А может, комар со священного дуба сверзился? Да нет! Это наша родимая, славянская фэнтези!»

А: «И двинулись через леса, дубравы и велесы, сквозь завалы и перевалы, там, где раки-вурдалаки». Прекрасная цитата, но тот же Сапковский рассказывал, как ему приходилось убеждать издателей, что может быть польское фэнтези: «Поляки и фэнтези? Поляки пусть пишут о Валенсе, а нам не нужны книги о зебрах, написанные эскимосами, у нас полно эскимосов, пишущих о моржах. Потому что если поляк пишет фэнтези, то это так, словно эскимос начал писать о зебрах». Что же получается: национальный, славянский колорит для фэнтези противопоказан?
Е: Никто ж не говорит, что нет удачных примеров работы с таким материалом. Возможно, секрет в том, что не стоит создавать именно славянский мир, достаточно просто здорового Универсума, пусть даже и покоящегося на спине Великой Черепахи, но ладно скроенного по всем законам жанра, с мечами и магией, а всяческие даждьбоги, лады и лели – дело наживное. Вопрос в другом: славянское фэнтези не интересно кому-то еще, кроме нас. Нет у славянского фэнтези такой истории, которая бы захватила весь мир.

А: Вообще-то мне всегда казалось, что идеальное фэнтези со всякими ратиборами и колдунами – это «Руслан и Людмила» А. С. Пушкина. Всё здесь удалось: и некий славянский «космос», и жизнеспособность волшебного мира, и при этом – вспомним – вообще-то Пушкин весьма ироничен в этом тексте. Может быть, удачный сюжет на темы ратиборства – это сюжет иронический? Был же у древних греков комический эпос. И есть ведь пример Михаила Успенского. Или тот же Сапковский – ему удалось сделать что-то «на экспорт».
Е: Потому что он не задавался целью воплотить именно «славянскость». И у него героические истории все-таки ироничны. На мой взгляд, иронии-то как раз не хватает многим авторам. А удачные литературные эксперименты на почве славянского мифотворчества, конечно, есть. Та же «Снегурочка» Островского – почти отвечает всем канонам. Магии в избытке, вымышленный народ есть, да и персонажи так прижились, что мы их до сих пор считаем народными. Мечей, правда, маловато, и квестовая составляющая не та…

А: Если уж говорить об истоках жанра, то как не вспомнить Александра Кондратьева. Его романы и рассказы и по сюжету, и по стилистике предвосхищают многое из того, что потом попытались заново открыть современные авторы. Хотя им и виделось, что они идут по стопам Толкина. Роман «Сатиресса» с античным колоритом, сборник рассказов «Белый Козел» и роман «На берегах Ярыни». И вот в последнем всё действие происходит с персонажами славянского язычества, русалками и водяными и прочими. Но! Там нет героя и нет Приключения как такового. И вообще смысл сюжета в том, что умер великий Пан и весь этот волшебный мир истончается и оскудевает. То есть я не могу сказать, что славянскому колориту на литературно-мифологической карте прямо уж совсем нет места. Вот, скажем, Славко Яневский, югославский писатель начала века, и его трилогия «Миракли». Крутой замес из мифологии и поверий балканских народов. Мертвецы, тянущиеся из-под земли, исполинское око – эдакий южнославянский экспрессионизм, напоминающий стиль гоголевской «Страшной мести»… И все же это не фэнтези. Оформление жанра все-таки возможно тогда, когда создан канон и есть некий фон. Те же символисты всего лишь задали какой-то вектор в этом направлении.
Е: Это именно мифомагическое повествование, работа с мифом. Кто этим не грешил в начале века? А мы с тобой говорим о современных попытках изобразить не просто миф, а некое подлинное знание своей истории. Болезненно настойчивое, я бы сказала. То есть то, как авторы фэнтези работают с военно-героическими сюжетами, обозначает зрелость исторической рефлексии. Я все жду, когда ты назовешь имя Марии Семеновой, с ее «Волкодавом».

А: Ну да, конечно. Я очень хорошо помню момент, когда эта книга только была опубликована и стала популярной (1995). Вообще-то, у автора – даром что он консультировался у фольклористов и филологов – удивительно много ошибок, и именно в тех самых способах создания колорита, которые все и определяют: в языке, в лексике…
Е: Я бы сказала так: мир «Волкодава», как и других велесов и ратиборов, онтологически неубедителен. Какой-то он неустойчивый – с точки зрения тех же самых мифологических конструкций или описания всяческих жбанов и кольчуг. В них, в отличие от толкиновских энтов и орков, не хочется верить…

А: Может быть, потому, что «Волкодав» и прочие заигрывания со славянским антуражем – это еще и квазиисторическая авантюра. Кстати, творческая биография Семеновой начиналась в ЛИТО при Детгизе, у Валерия Воскобойникова. И в 1985 году, как вспоминает сама Семенова, она с треском вылетела из редакторского плана, хотя какие-то ее вещи уже были напечатаны. Что случилось? А Семенова написала для альманаха «Дружба» повесть, которая сейчас называется «Два короля». А тогда текст именовался «Что такое победа», поскольку два основных персонажа заняты выяснением, кто же из них кого победил. Автор упустил из вида, что это был год 40-летия победы в Великой Отечественной войне…
Е: То есть получается, что даже сюжеты «для детей» на тему эпического прошлого воспринимаются как часть патриотического мифа.

А: Конечно, раз оно, это прошлое, эпическое. И в этом – родимые пятна наших «славянских фантазий». От Толкина-то ведь никто не требовал описывать какую-то национальную идею, да и он сам вовсе хотел, чтобы история Средиземья в буквальном смысле заменила историю Британии. Конечно, дух «старой доброй Англии» на страницах «Хоббита» присутствует, как и у Льюиса в «Нарнийских хрониках», но как-то ненавязчиво и потому более убедительно. И что интересно: при всех католическо-викторианских и эдвардианских «скрепах», рациональность, критичность мышления у героев никуда не исчезает. Надеть Кольцо или лучше не надо? Видела Люси на самом деле Льва или это галлюцинация? Или она обманывает? Над этим читатель должен размышлять все время. А у нас... Собственно, и сюжет «Волкодава» не так уж плох, если бы автор вовремя остановился. В романе есть некая любопытная линия: герой, при всей своей мужественности, вовсе не мачо. Это не Конан-варвар, дуболом, который только и сражается. И критики стали говорить о том, что и семеновские сюжеты, и вообще фэнтези – это некий гендерный маркер. Среди сочинителей – немало женщин, и всяческие истории про фей, русалок и гномов, в отличие от космической фантастики, – это мир «женский». Этот сюжет, при всех ошибках, – очень точное попадание в сентиментально-мелодраматические ожидания читателей. Недаром же считается, что мелодрама, с ее слезливой серьезностью, – по-прежнему самый актуальный жанр в российской культуре. Правда, он же свидетельствует и о некоторой инфантильности…
Е: Но авторы наших ратиборов решили замахнуться ни много ни мало на воссоздание якобы целостного славянского мира. Та же Мария Семенова сочинила энциклопедию «Мы – славяне!», говоря при этом, что создает историческое, научно-популярное полотно и т. д. И эта попытка создать славянский миф, описать «традиционные ценности» какая-то слишком серьезная и в своей этой серьезности весьма унылая, несмотря на красочность языка и некоторые удачные сюжетные задумки. Логичное продолжение поиска тайных рукописей, которые начались еще в ХIХ веке. И ведь «нашли» пресловутую Велесову книгу, а в ней и Явь, и Правь, и Навь, и все, что приводит в ужас фольклористов. Вот тут бы уже и заподозрить неладное, но нет, поиск национальной идентичности продолжается…

А: Здесь, наверное, нарисовалась уже другая тема: роль мифологических моделей, своеобразной их «гальванизации» в неоязычестве и во всяких малоприятных контекстах. Не уверена, что можно проводить прямые параллели, но роль жанра в этих процессах еще не раскрыта.
Е: Вернемся к этому позже. Как написано у Карлоса Руиса Сафона, нового кумира поклонников фэнтези, «некоторые вещи видны только в сумерках».

* Кандидат филологических наук, ведущий библиограф СМИБС.
* Культуролог, педагог ЦДТ «Металлург».

Опубликована в «Свежей газеты. Культуре» от 16 июля 2020 года, № 13–14 (186–187)
Tags: Литература
Subscribe

  • Подлинник

    Дмитрий ДЯТЛОВ * – Здравствуйте, месье Равель! Я вам писал… – А, так это вы, молодой человек! Что же вы играете из…

  • Музей, которого нет

    Михаил ПЕРЕПЕЛКИН * В канун Дня музеев поговорим о некоторых музеях, навсегда исчезнувших или так и не появившихся на улицах Самары, в ее…

  • Жил-был чудак

    Зоя КОБОЗЕВА * Жил-был дурак. Он молился всерьёз (Впрочем, как Вы и Я) Тряпкам, костям и пучку волос – Всё это пустою…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments